Туман над рекой - Доппо Куникида

мирную, но свободную жизнь. Я не обязан лгать себе сам и становиться рекламой рабской доктрины под названием “мораль”».

Я продолжал рассуждать, и вдруг мне пришла в голову мысль, от которой губы изогнулись в улыбке.

– Истинное счастье находится в этой долине!

«Настоящая жизнь здесь, в этих горах и лесах», – заключил я и направился вниз с холма. Нет, я не собирался сразу же забывать о возвращении в Токио, напротив – намеревался, как и раньше, жить в городе, трудиться в меру своих сил и вести вольную жизнь, но, когда мне все это надоест, я всегда могу отряхнуть с ног городскую пыль и вернуться на родину, и тогда душа моя очистится. Вот как я думал.

– Если бы все шло так гладко, – прошептала мне Судьба.

11

Когда я вернулся домой, пришло письмо от родственника по фамилии Кавамура с приглашением погостить на два-три дня. Кавамура жил в деревне Сонэмура у подножия Миямы в полутора ри от нас. По предложению тетушки я сразу же собрался и отправился к нему.

В деревенских домах обычно не принято такое гостеприимство, но Кавамура, старик, до сих пор служивший директором сельской начальной школы, с давних пор относился ко мне как к сыну, и я в любой момент, когда придет в голову, мог заходить к нему в гости и весело проводить там пару часов.

Старик, видимо, настолько привык считать меня своим сыном, что сразу же позвал меня на ближайший пруд ловить карасей. Тем вечером из пойманных карасей и выловленного для меня в живорыбном садке на пруду судака устроили настоящий праздничный обед. Из их гостиной открывался самый лучший в уезде вид на поля, леса и долины, мы пили местное сакэ, а когда я и хозяева уже изрядно захмелели, старик с улыбкой посмотрел на меня и сказал:

– Тебе ведь уже пора того, обзаводиться.

– Чем?

– Невестой.

– Думаете, пора?

– А то. В Токио полно красавиц, вот и выбирай любую.

– Если уж выбирать, то я бы скорее выбирал из здешних.

– Ха-ха-ха, да у нас одни дурнушки, смотреть не на что.

– Вот уж неправда.

– Вот как, так тебе уже кто-то по душе?

– Может быть, – ответил я, и жена старика, которая все это время слушала молча, посмотрела на меня с улыбкой. Видимо, она подумала, что я вырос быстрее, чем ей казалось.

– И кто же эта счастливица?

– Да сколько угодно их, – ответил я.

– Вот которая из них лучше всех себя покажет, та и счастливица, – вставил старик.

– Еще бы, выйдет замуж за Минэо-сан, будет в Токио жить – это ли не счастье?

– Но я уже думаю о том, чтобы переехать сюда, в деревню.

– Да не говори ерунды. Из деревни все, кому не лень, пытаются уехать в Токио, а талантливые, вроде тебя, наоборот, специально уезжают из Токио в деревню сажей тут покрываться – что это такое? Да мать-то твоя в Токио знает об этих твоих глупостях? – с серьезным видом начал отчитывать меня старик так же, как и пятнадцать лет назад.

– И правда, – ответил я, не особенно принимая всерьез его слова. Старый учитель, похоже, решил, что я просто сказал не подумав, и сразу же прекратил нотацию. Кавамура завел разговор на совершенно невинную тему, и втроем мы с удовольствием выпивали, пока, уставшие после дневной рыбалки, не отправились спать. На следующее утро, еще до жары, я отправился домой.

12

В тот же день от Огава пришел слуга передать, что гость из Кореи уехал вчера вечером, так что я могу приехать хоть сейчас. По словам слуги, гость собирался пробыть еще три или четыре дня, но ему пришлось спешно отбыть в Осаку. Слугу звали Горо, он был бедным сиротой, которого еще в детстве из жалости взяли в дом Огава, и он с малых лет служил там мальчиком на побегушках, а теперь выходил вместе с хозяином в море и даже сам иногда ходил в рейсы. Он был младше меня на два-три года, но выглядел старше своих лет. Я хорошо знал его еще с тех пор.

Сказав, что буду к вечеру, я отпустил его. На душе у меня стало совсем неспокойно. Разумеется, Огава, как и в прежние времена, примут меня радушно. С их дочерями я тоже дружен, и все они зовут меня братцем. И все же теперь, когда я вернулся спустя четыре года, второй дочери, Цуюко, которой тогда было восемнадцать, теперь двадцать два, Аяко, пятнадцатилетняя девчушка, теперь девятнадцатилетняя девушка в полном расцвете юности, да и младшие девочки наверняка выросли и изменились. А сам я, когда приеду, буду для них не тем же братцем, которого они знали: и мыслями, и чувствами я сильно переменился. К тому же у их братца теперь есть одно желание. Наверное, я и раньше питал к ней чувства. Неудивительно, что теперь я разволновался.

Словом, вместе с младшим братом Коити мы отправились в Марифу.

13

Мы прибыли к дому Огава к часу, когда начали зажигать фонари. Меня сразу же проводили во флигель, где уже висел под навесом бумажный фонарь, стоял поднос с чарками для сакэ и с нетерпением ждал меня хозяин.

Его отношение ко мне явно переменилось. В прошлый приезд я был для него просто зеленым мальчишкой, который немного подрос, теперь же стал редким и желанным гостем из столицы. Раньше он никогда не здоровался со мной настолько церемонно, а сейчас веселый и жизнерадостный хозяин отвесил мне учтивый поклон и вежливо, в крайне церемонных выражениях начал разговор с сезонного приветствия.

Следом появилась хозяйка, которую я всегда звал тетушкой, и четыре дочери: Цуюко, Аяко, Токико и Умэко – все вежливо, с любезными поклонами поздоровались со мной и молча отступили назад. Братцем меня никто и не думал называть, да и Аяко казалась совершенно равнодушной. Цуюко, которая была сестрам второй матерью, притянула к себе младшую, Умэко, и невидящими глазами смотрела прямо перед собой. Мы с хозяином завели скучную беседу о торговле с Кореей, и все присутствующие осторожно прислушивались к нашим равнодушным, банальным репликам. Коити чувствовал себя особенно неловко: обычно к нему здесь относились как к мальчишке, но сегодня, придя со мной вместе, он тоже стал почетным гостем и прямо, словно проглотил палку, сидел рядом со мной, неловко ерзая на месте.

Однако хозяин не смог долго держаться в роли педанта и, предложив мне и Коити принять ванну, сам тем временем переоделся в юкату. В гостиной кроме него осталась только Цуюко, остальные ушли в главный дом. Коити тоже увели туда. Цуюко молча наливала сакэ. Выпив, хозяин наконец-то показал свою истинную натуру. Даже голос его зазвучал громче.

В семье Огава уже несколько поколений были судовладельцами, и нынешний глава семьи, Такэдзо, владел семью кораблями, входил в число местных богачей и жил, не зная нужды. Ему не хватало разве что сына, ведь все пятеро его детей родились девочками. Старшая уже вышла замуж за богатого крестьянина из этого же уезда, вторая же, Цуюко, должна была унаследовать дом, и с мужем для нее уже почти определились. Остальным трем дочерям мужей еще не выбрали, и хозяйские трудности ограничивались, пожалуй, лишь этим вопросом. Жизнерадостный, прямолинейный, упрямый хозяин в молодости работал на судне, ходившем на север, и это закалило его характер. Северные волны воспитали в нем храбрость и стойкость, но при этом он был миролюбив и добр, как волны Внутреннего моря весной. Неизвестно, почему он возлагал на меня огромные надежды и трубил обо мне перед всеми.

Честно говоря, по окрестностям уже ходили слухи о том, что Огава собирается отдать одну из дочерей за Минэо-сан из семейства Ёсиока, и теперь по состоянию хозяина мне казалось, что так оно и есть. Если слухи правдивы и мои догадки оправданы, то за меня совершенно точно должны выдать Аяко. Мне и самому Аяко нравилась больше всех.

Вот я и вернулся сюда, чтобы окончательно решить этот вопрос. Разумеется, в первую очередь я попросил тетушку разведать, как обстоят дела; увидев, что надежда есть, и услышав об этом от нее, я планировал окончательно решить со сговором, после чего отправить телеграмму матери в Токио и готовиться к свадьбе в нашем доме. К тому же я