Туман над рекой - Доппо Куникида

всем нашим недвижимым имуществом, заперла дом, где жила с мужем, и поселилась в нашем.

Тетушка была миниатюрной, с круглым белым лицом, благоразумной и любезной. Меня она любила как собственного ребенка, а своего сына Коити стремилась как можно скорее отправить в Токио, чтобы он учился под моим присмотром. Я доверял ей и доверял всецело; в письме я только намекнул на свои намерения относительно Огавы Аяко, но наверняка проницательная тетушка обо всем догадалась.

Я как можно раньше хотел встретиться с тетушкой, увидеть ее доброе лицо. Но если она со вчерашнего вечера оставалась в доме Огава, с какой улыбкой она будет смотреть на меня, когда вернется, о чем расскажет – от всех этих мыслей на сердце у меня стало неспокойно. Я больше не мог смирно сидеть и ждать ее в доме.

Сбросив европейский костюм и переодевшись в юкату, я выбежал в сад.

8

Я подошел к колодцу, зачерпнул воды со дна горной скважины, обтерся ей, ополоснул голову, а потом отпил глоток прямо из ведра, и по всему телу пробежала дрожь. Между крышей колодца и сараем тянулись виноградные лозы, их зеленые листья, покачиваясь, блестели под утренним солнцем, и с них драгоценными камнями свисали фиолетовые гроздья.

Из зарослей вышла стая кур под предводительством петуха. И в зарослях, и в горах громко пели цикады. Солнце сияло все ярче и ярче. Небо и сегодня было высоким и безоблачным, глубокого лазурного цвета. Вот оно, лето! Настоящее! Я чувствовал, как по всему телу разливается бодрость.

За задней калиткой начиналась тропинка, ведущая наверх, на холм. На холме росли одни сосны, тянулись в небо, стояли целыми купами, словно скрывая усадьбу под своими кронами. Сегодня по дороге из Янаидзу, спускаясь с холмов Табуроги, я мечтал об этой сосновой роще. Холм был невысоким, всего несколько сотен шагов до вершины, но большая часть моих счастливых воспоминаний детства была связана именно с ним.

Я поймал на этом холме дятла. Я играл здесь в прятки. Сколько раз, проснувшись рано поутру, я искал тут мацутакэ, принюхиваясь к их неуловимому запаху! Когда солнце по вечерам клонилось к закату, я забирался на скалу, сидел на ней, свесив ноги, и смотрел, как оно тонет в заливе Марифу. Здесь мы со школьными приятелями играли в войну. Однажды в начале осени поднялся ужасный ветер, срывавший ворота с петель, ломавший ограды, валивший виноградные лозы – словом, бушевал он изрядно. Бо́льшая часть сосен на холме тогда выстояла, но несколько росших на краю рощи оказались выворочены с корнем, а когда ветер стих, я, как и все дети, с радостным криком выбежал из дома. Сразу обнаружив поваленную сосну и увидев, что ее изогнутый ствол лежит наподобие моста, я скинул гэта и, словно акробат, осторожно идущий по канату, опасливо начал переходить этот мост. Увидев это, отец сразу же закричал: «Осторожно, это опасно!», – а на следующий день по его распоряжению пильщики снесли этот мост. Ах, сколько же воспоминаний таилось на этом холме! Сколько маленьких сценок из моего детства происходило как на сцене на его великодушном лбу! Теперь, живя в Токио, я о многом думаю и часто погружаюсь в свои мысли, но, чем бы я ни был занят, моя душа столько раз стремилась улететь к нему!

– О-Мицу! – позвал я служанку. – Я пойду в горы. Как придет тетушка, постучи в колотушку. – В горах колотушки часто используют, чтобы подать знак.

Вершина холма стала плоской, и корни сосен, похожие на змей, выступали из-под земли. К северу и к западу тянулся сплошной сосновый лес, насколько хватало глаз. Я присел на корень сосны, на который когда-то в детстве садился верхом, представляя, что это лошадь. На душе наконец-то стало спокойно. Еще два дня назад я был в Токио, ходил на цыпочках и метался ради собственного будущего, а теперь вернулся на холм в родных краях и сижу на корне сосны. Сбежав от шумной реальности в мир тихих грез, я будто проснулся от тревожного тяжелого сна и очутился в неспешной реальности, где дни всегда длинные.

Некоторое время я сидел так, погрузившись в собственные мысли. Вдруг кто-то позвал:

– Молодой господин!

Обернувшись, я увидел, что из-за маленькой сосенки выглядывает Уэноскэ, мой ровесник, парень из деревни.

– Когда вы приехали?

– Сегодня утром.

– И надолго вы к нам?

– Собираюсь остаться до конца лета. У вас все как раньше?

– Да, благодарствуем.

– А как Токудзо поживает? – глядя на Уэноскэ, я вспомнил и Токудзо. Они были братьями, и я дружил с ними обоими.

– Токудзо этой весной уехал на Гавайи.

– Вот как? – удивился я.

– И Кикудзо уехал.

– Надо же.

– Да и я сам думаю туда отправиться.

– Ну, заглядывай ко мне как-нибудь вечером.

Уэноскэ ушел. На заработки на Гавайи! Я знал, что в наших краях это сейчас обычное дело, но что парни из моей деревни, которых я знал лично, уезжают один за другим, не думал. Некоторые из них не возвращались домой, добирались до Америки и пропадали там. Наверняка у местных наберется немало печальных историй о таких уехавших на заработки парнях.

«Мой дом – весь мир!» – хорошее высказывание. Смелые слова. И все же кто-то бросал налаженный быт и бесконечно спокойную, мирную жизнь, суетился, словно обнаружив гору золота, срывался с места, блуждал по всему свету – хорошо ли кончились эти скитания? В этом ли счастье?

«И чего им не хватает? Здесь так спокойно, плодородно, зимой не холодно, летом не жарко, всегда много света и ветра – что им еще нужно, если они родились в этом благословенном деревенском краю?» – думал я.

Но неожиданно понял: «Разве я сам не один из них? Какая разница, что выбирать: Гавайи или Токио?» Засевшая в глубине души и иногда терзавшая меня мысль о возвращении разгорелась во мне. На какое-то время я забыл и о тетушке, и об Аяко, меня распирало от неудержимой гордости, чувства переполняли меня, и я широкими шагами бродил среди сосен.

Вдруг раздался громкий стук колотушки, и я кубарем сбежал с холма.

9

Тетушка встретила меня невероятно ласково.

– А я-то думала, ты приедешь вечером или завтра утром.

– Да, я так и собирался, но дела в Кобэ закончил быстрее, вот и решил приехать хоть на день раньше.

Когда мы покончили со всеми приветствиями, тетушка, подавая чай, сказала:

– Совсем взрослый стал, уже и усы отпустил.

– Так ведь мне уже двадцать семь, тетушка. Если усы такие смешные, то я их сбрею.

– Зачем же сбривать роскошные усы? – засмеялась тетушка.

– Будете смеяться, сегодня же вечером сбрею.

– Да еще и так загорел.

– О-о, ну тогда и голову заодно сниму.

Тетушка шутила со мной, но никогда не смеялась во весь голос. По ее улыбающемуся лицу никак нельзя было дать ей сорок лет: на вид она нисколько не изменилась за четыре года. На щеках выступил легкий румянец, но круглое, полное лицо оставалось таким же белым. Ласково, добродушно глядя на меня, она сказала:

– Огава тоже передают тебе привет.

– Вот как, а у них все хорошо?

– Да, все здоровы. И хотят с тобой поскорее встретиться.

– Тетушка, а что насчет просьбы, о которой я вам писал? Что там с флигелем?

– Тут вот что, флигель сейчас занят, освободится, наверное, через неделю.

– Правда? – я даже немного удивился.

– К ним приехал какой-то гость из Кореи, он сейчас во флигеле и живет, – с крайне серьезным видом поведала тетушка.

– Что это за гость из Кореи?

Конечно, кто он такой, меня не касалось. Огава вели торговлю с Кореей, и это мог быть не только кто-то из их многочисленных знакомых из Пусана, но и какой-нибудь родственник. К тому же многие жители деревни Марифу переезжали в Пусан. Торговлей с Кореей в Марифу, помимо Огава, занимались еще четыре или пять семей, и у всех имелось по четыре или пять лодок по пятьдесят, семьдесят, а то и девяносто тонн. Слово «Корея» не звучало для жителей Марифу как что-то заграничное, для местных она была куда ближе, чем для жителей Токио или Осаки. Жители маленького островка Умадзима, который находился в нескольких тё от побережья Марифу и тоже считался частью деревни, большей частью перебрались в Пусан или Дзинсэн, и в пустых домах остались только те, кто за ними присматривал. В таких обстоятельствах