Туман над рекой - Доппо Куникида

планировал, пока буду жить во флигеле и наслаждаться морем, убедиться в чувствах самой Аяко. Разумеется, я не стал бы выкладывать перед хозяином все свои измышления на этот счет. И все же я рассчитывал услышать хотя бы намек на это намерение от него, даже пока он пьян. Однако, захмелев, он начал хвастаться своей корейской торговлей и никак не заводил разговор о нас – судя по всему, и не собирался.

– А вы, как всегда, полны сил, – сказал я, безуспешно пытаясь сменить тему.

– Да что вы, лестно это слышать, но, по правде говоря, я уже не тот. Сам уж чувствую, что годы берут свое, – неожиданно пожаловался он.

– Да что вы! С вашим-то здоровьем…

– Да-да, так и есть. Тело-то я, конечно, в молодости изрядно закалил, телом-то я, может, буду покрепче вас, а вот дух слабеет. Это все равно что у корабля киль начал загнивать – значит, толку от меня скоро не будет. Смотрю вот на вас и завидую. Вам-то еще пахать и пахать.

– Да что вы говорите! От меня тоже толку немного.

– Зато вы одаренный человек. Образование у вас есть, вы умный, значит, далеко пойдете.

– Да я не очень-то хочу далеко идти, – не стоило этого говорить, но, видимо, из-за сакэ слова вырвались сами собой.

– Это еще почему? Ведь все для этого есть, – спросил он и посмотрел на меня сердито, как будто собирался выбранить.

– Я знаю, что в обществе вряд ли многого добьюсь. Поэтому хотел поскорее вернуться в родные края, заниматься горами или полями и жить себе спокойно, разве так не лучше?

– Вот уж чушь! Разве может такой талантливый молодой человек так говорить? Что вы как старик?!

– Но ведь в деревне и молодых много живет?

– Это совсем другое дело! Они-то парни неученые, им и думать нечего о том, чтобы уехать в Токио работать, в отличие от вас. Совсем другой разговор.

– Но не будет ли счастливее человек, который спокойно живет в деревне, если ему есть чем кормиться, но не надо бесконечно сомневаться в своих скромных познаниях и жить в Токио, как лошади на скачках?

Хозяин умолк. Он только хмыкнул и уставился на донышко своей чарки. С моря подул свежий соленый ветер, и фонарь под навесом слегка закачался.

– Прежде всего, в Токио мы не смогли бы вот так спокойно сидеть, не обращая внимания на позднее время, и спокойно выпивать на морском ветру за задушевным разговором.

Хозяин снова задумчиво хмыкнул, но ничего не ответил. Снаружи совсем стемнело. Прямо внизу под нами слышался шепот волн, ласкающих берег, и море слабо мерцало в сиянии звезд. На меня накатило какое-то неудержимое чувство.

Хозяин вдруг поднял голову и сказал:

– А может, вы и правы. Куда бы я ни ходил на своем судне, в каком бы порту ни гулял, а все-таки чувство, когда бросаешь якорь здесь, на мысу Атада, ни с чем не сравнится.

– Родные края – самая тихая гавань.

– И все-таки вам пошло бы на пользу, если б вас хоть немного потрепало волнами. Хоть чуть-чуть!

Кто смог бы противиться этим добрым словам?

– Вы правы. Но я ведь не говорю, что собираюсь покинуть Токио прямо сейчас. Я просто так решил: когда мне все надоест, вернусь на родину.

– Это правильно, вот тогда сразу и возвращайтесь, здесь всегда ждет тихая гавань.

Я был искренне рад этим словам. Хозяин меж тем продолжил:

– По правде говоря, хороший вы человек, Минэо-сан.

– Чем же?

– Нынешняя молодежь, как только получит образование, сразу поднимает такой шум, будто надеются моментально заполучить всю власть над миром. А вы наоборот, ученый человек, а к высотам не рветесь – совсем другое дело. Это мне по нраву.

– Да чем же тут восхищаться, просто характер такой.

– Нет-нет, явно не в одном характере дело, это сила образования. Я думаю, если вы с такими мыслями будете и дальше работать в Токио, точно далеко пойдете.

– Хорошо бы так, – ответил я, заканчивая разговор.

Я хотел было спросить о госте из Кореи, но к слову как-то не пришлось, и я оставил эту мысль. Мы допили сакэ и провели еще немного времени за беседой; когда хозяин вернулся в главный дом, а я лег спать, было уже за полночь. Аяко в тот вечер я видел всего раз и даже не слышал ее голоса.

14

Спустя два-три дня с тех пор, как я поселился во флигеле у Огава, его дочери почти перестали стесняться меня. Я снова стал для них братцем, как и прежде. В моей гостиной собирались все: даже старшая, Цуюко, два-три раза в день забегала ко мне в гости, улучив минутку, Аяко по полдня проводила подле меня, пока Коити, Токико и Умэко слушали, как я рассказываю им истории из «Тысячи и одной ночи». Но мне все же казалось, что Аяко ведет себя странно. Часто, сидя на веранде флигеля, она рассеянно смотрела на море, о чем-то задумавшись.

На четвертый день после полудня Коити предложил съездить на взморье Канадэ, и мы вшестером – четыре сестры, Коити и я, с Горо в качестве гребца – сели в большую лодку семьи Огава и отбыли.

Взморье Канадэ, возвышающийся посреди моря риф, – излюбленное место для игр детей и женщин Марифу. Во время прилива над водой едва видно его верхушку, но когда вода отступает, появляется островок на несколько десятков кэн, меж скал которого прячутся рыбы и ракушки; собирать их – главное развлечение. В начале весны во время низкой воды здесь собирается несколько десятков взрослых и бессчетное количество детей. Я и сам раньше много раз играл там вместе с семьей Огава. Как-то нам попался морской карась длиной в целых два сяку, а иногда мы даже ловили там осьминогов. Море в этих местах спокойное, и плавать вокруг острова совершенно безопасно. Но лучше всего местные виды: далеко в открытом море маячит тень острова Иваидзима, перед ним – остров Усидзима, а на юго-западе, там, где плесы Суо-Нада и Хиути-нада, вырисовывается пролив, разделяющий Сикоку и Кюсю; в ясные дни можно разглядеть даже горы далеко на западе, и очертания Магоямы отчетливо виднеются где-то за Иваидзимой. Если же обернуться на берег, приметишь, как на несколько тё вперед выступает мыс Атада; флигель в доме Огава, выходящий на море, находится на утесе как раз над ним, и, если помахать рукой, кажется, можно подать сигнал со взморья во флигель. Западная оконечность острова Умасима в нескольких десятках кэн от рифа украшена соснами; отделяющий ее от мыса Атада залив Мияма тонет в тумане, словно в белом дыму. Все это выглядит ярким и удивительно тихим. Мне кажется, что когда мальчишки, которые когда-то по полдня пропадали весной, играя на этом взморье, и которых смыло волнами времени бродить где-то далеко, за тысячу ри отсюда, в мечтах снова сюда возвращаются: тоска по дому пронзает их, словно стрела.

Когда наша лодка подошла ко взморью, Коити выскочил первым. На острове уже были люди, приехавшие раньше нас. Все из Марифу, в основном женщины, среди которых затесалось несколько молодых парней. Увидев, как наша лодка подходит к острову, они встретили нас приветственными криками.

Камни были скользкие, но все выросшие у моря девушки, начиная с Цуюко, ловко перескакивали с одного камня на другой. С моря дул довольно сильный ветер, и юкаты на всех колыхались, как флаги. Но вода между скал была тихой, как омут, гладкой, как жемчужина, даже без ряби, только шевелились, как живые, водоросли на дне. Мелкие полосатые рыбешки, склонив головы вниз, неподвижно застыли меж водорослей, но, испугавшись наших теней, вдруг ускользнули в темную глубину под скалой. Если, затаив дыхание, опуститься носом к самой воде и заглянуть под скалу, мелькнет, взбаламутив воду, плавник морского карася. Тогда надо взять поудобнее острогу, прицелиться и с силой ударить. Если рыба услышит, как что-то задело камни, она сразу же скроется где-нибудь в тени. Поэтому мужчины обычно пытаются отвлечь рыбу, а там, где вода совсем сошла, женщины заглядывают под камни и переворачивают те, что поменьше, в поисках трубачей. Скал здесь много, и под каждой что-то да скрывается, поэтому когда сюда приезжает много народу, почти все разбредаются по взморью. Мальчишки вроде Коити прыгают с камня