Туман над рекой - Доппо Куникида

не стоило удивляться тому, что Огава принимают гостя из Кореи. Может, это их родственник. И все равно я без всяких колебаний пренебрежительно спросил, кто он такой, безо всяких на то причин.[49]

– Я и сама не знаю, но, похоже, это важный гость. Вся семья ходит вокруг него на цыпочках.

– Может, родственник?

– Не похоже, но О-Цунэ-сан мне ничего толком не рассказывала. Кажется, он вообще не из здешних. По-моему, это какой-то деловой партнер, но точно я не знаю.

– Он один?

– Вдвоем с помощником. Нет, это просто мне так показалось, что один из них помощник.

– И сколько примерно лет этому господину?

– Я толком не разглядела, поэтому не уверена, но видела издалека, как он гулял по берегу. Кажется, он довольно молод, – ответила тетушка без всякой задней мысли, но мне почему-то стало неприятно. На меня накатило то ли раздражение, то ли отвращение, и мне вдруг расхотелось идти в дом Огава.

– Тетушка, может, мне тогда не стоит снимать у них флигель? – спросил я вслух, хотя всего, конечно, высказать не мог. – Сколько же еще он у них пробудет?

Однако я уже знал ответ на этот вопрос.

– Я же говорю, еще неделю, хотя О-Цунэ-сан сказала, может и вовсе завтра уехать.

– Может, тогда лучше не у Огава, а хоть у Асады снять комнату?

– Так ведь в доме Огава все тебя ждут. Так обрадовались, когда узнали, что ты приедешь, сказали, что пока флигель не освободится, можешь пожить в главном доме хоть с завтрашнего дня. Они ждут не дождутся.

– Вот как, – в груди немного остыло. И все же чужой человек в главном доме стеснил бы хозяев, поэтому я решил подождать, пока съедет гость.

Однако это было еще полбеды: тетушка так в конце концов и словом не обмолвилась насчет Аяко. Почему?

Понятно, что тетушка уже все знала, но почему я сам не заговорил об Аяко? Но мне казалось, будто мне чего-то недостает. Днем мы вместе с тетушкой решили, кому вручить гостинцы, отправили слугу к троим-четверым родственникам и нескольким знакомым; что касается Огава, то старшей из сестер, которая уже вышла замуж и жила отдельно, и четверым, остававшимся дома, я передал только письма с известием, что буду с подарками. Один из них я спрятал от матери и не показал тетушке: я оставил его на дне дорожной корзины, чтобы потом вручить Аяко лично.

10

На следующий день после обеда, как заведено в этих местах, тетушка, служанка и работник легли поспать, выбрав место попрохладнее. В горных деревнях это время дня самое тихое. Ни в долине, ни в горах не видно ни души. Тетушка и мне предложила отдохнуть и даже устроила мне постель в маленькой гостиной в глубине дома, но в Токио днем спать не принято, и спать я совершенно не хотел, поэтому положил за пазуху пару книг и бесцельно вышел из дома. Я был в юкате, подвязанной мягким поясом, большой соломенной шляпе и с тростью в руке; за пазуху вольно скользнул свежий ветер.

Был самый настоящий летний день, солнце светило над головой. Но как же мне было хорошо вдоволь гулять по горам и долинам в самое жаркое время дня, по-настоящему летнее! В такие моменты я всегда готов восхвалять преимущества лета. Например, без всякой причины тело становится легким, мысли – ясными, в душе появляется чувство, что все твои сомнения разрешены, когда ты вот так гуляешь по округе. Когда я в мечтах убегаю от столичной суеты, я следую на запад в далекое небо за облаками; всякий раз в груди что-то сжимается, и хочется отбросить все дела, уничтожить все обстоятельства, которые меня удерживают, и вернуться домой. На душе становится пусто, когда я вспоминаю эти прогулки.

Первым делом я поднялся на самое высокое место в округе, которое местные прозвали Башней. Несмотря на название, до вершины можно было дойти всего минут за десять. Вся гора поросла маленькими сосенками, которые толком не давали тени – лучшее место, чтобы любоваться округой. За этим холмом открывался вид на холмы поменьше: на их вершинах буйно росли старые сосны, корни которых переплетались между собой, как змеи, а подножия окружал смешанный лес – красивый вид и превосходное место для отдыха. Я некоторое время стоял на вершине Башни и любовался родными местами. Смотрел, как в небе к югу, где между горами мелькает морское побережье, собираются облака, смотрел на свою прекрасную мирную тихую деревню и желал ей богатых урожаев, а потом спустился на холм пониже.

Присев на корень сосны, я вытащил из-за пазухи книгу, положил на колени и снова обратил взор к небу: оно было словно покрыто железом, полностью одного цвета, неподвижное, и только солнце, не мигая, пристально наблюдало за миром внизу. Но здесь мир был полон жизни, зеленые листья сонно покачивались в воздухе, струящемся от жары, и кажется, жизнь текла во всем своем великолепии. Тут словно звучали неслышные голоса неба и земли, и ветер в кронах сосен над моей головой напевал мелодию, куда более таинственную, чем его песни холодными зимними ночами.

Книга оказалась «Историей Расселасса», которую я уже несколько раз читал, но любимая повесть не утратила со временем своей прелести. Я не прочел и нескольких страниц, как, забыв о теле, оставленном здесь под соснами, душа унеслась в счастливую долину Абиссинии. Даже обитая тут, молодая кровь стремится к еще большему счастью, все сильнее внушает желание уйти в далекие края, какие бы взлеты и падения ее ни ждали; словно дымка, лежащая над весенним морем, перо Джонсона полностью захватило мое внимание, и я совершенно забыл о времени.

«И правда, где же эта счастливая страна?» – подняв голову, я с полузакрытыми глазами отправился в небеса на крыльях воображения. День меж тем понемногу клонился к вечеру, но солнце светило как никогда по-летнему. По небу плыло белое, словно посеребренное облако. Травы, деревья, долины, горы – все словно захмелело от солнца и погрузилось в дремоту, лениво и монотонно стрекотали цикады в роще, и мне казалось, словно их голоса передают всю бесконечность солнечных лучей и как будто этот летний день должен был длиться вечно.

– Так где же эта счастливая страна? – я поднялся с места и, погруженный в свои мысли, начал прохаживаться туда-сюда таким же широким шагом, каким накануне бродил по холму за домом.

«Истинное счастье есть истинная свобода, так? Быть истинно свободным, значит, быть готовым, как я сейчас, жить на лоне природы, только так в жизни появится постоянство. Так ты не будешь испытывать стеснения в еде и одежде. Я питаю склонность к чтению, значит, у меня есть и духовное утешение. У меня есть эта природа, значит, есть пастбище и для души, и для тела.

Все это сокровища, данные нам небом. Что же побуждает нас бросить эти сокровища и с головой окунуться в городскую жизнь? Дело, долг, государство, человечество – да, пожалуй, так оно и есть. И все же не стоит себя обманывать. Не следует связывать себя всеми этими красивыми словами.

Неужели я действительно наслаждаюсь городской жизнью и нисколько не чувствую себя связанным? Разумеется, нет. Если я не раб тщеславия, то просто мальчик на побегушках на чьих-то роскошных играх. Я просто провожу дни, гоняясь за плывущим в воздухе в трех сяку передо мной золотом. У нас нет времени успокоиться, посмотреть по сторонам, принять все живое в этом мире, да к тому же у каждого есть кто-то, с кем надо соперничать, ревновать к нему, завидовать ему, презирать его или преклоняться перед ним. Смотрите, это ли не безумие, охватывающее рабскую душу?»

– Как это глупо! – я невольно остановился и застыл на месте. В этот момент в душе снова всплыл образ Аяко.

«Если в худшем случае она не станет моей женой, так тому и быть. Что такое любовь, что такое почет?! Это достойно презрения. Нельзя отдавать свою душу в рабство – неважно чему. Только свободная, простая, мужественная, независимая жизнь! Вот именно! Да! Я желаю жить, как лев в пустыне. Варварство? А что такое варварство? Я люблю варваров. У них есть свой долг перед миром и право жить независимо, вести