Туман над рекой - Доппо Куникида

мы вместе ходили на охоту, увидев горного ворона, я подбирал камень и прогонял его: у отца при виде этой птицы портилось настроение.

Сегодня тринадцать лет как не стало моего приемного отца, доброго, отважного и стойкого, верного долгу, сострадательного и глубоко несчастного. В память о нем я и рассказал эту историю о том, как в детские годы охотился с ним на оленей.

Последняя воля

Вспоминая прошлую войну, я подумал, что подобная история могла произойти и на нашем корабле, стоявшем в открытом море близ фортов Дагу, но эту рассказал мне один капитан второго ранга из Йокосуки.

«В двадцать седьмом году Мэйдзи мы праздновали день рождения императора, собравшись близ острова Бека, чтобы прикрыть высадку нашей пехоты в Хуаюанькоу. В тот день это и произошло. В офицерской кают-компании мы вместе с капитаном и другими офицерами подняли тост за здоровье его императорского величества, после чего я заглянул в кают-компанию унтер-офицеров, где услышал хвастливый рассказ о том, как наш капитан был назначен служить во флот задолго до того, как вообще взошел на корабль. Потом я вышел в холл.[31]

Во время военных действий на многое во флотской жизни смотрят снисходительно, а в такой день и вовсе сквозь пальцы, но шум в холле был чем-то из ряда вон выходящим. Разбившись на группы по пять-десять человек, матросы опрокидывали одну жестяную чашку сакэ за другой (обычно из этих чашек ели суп). Кто, достав китайскую лютню, играл на ней и пел народную песню, кто выбивал деревянными трещотками американский марш, кто нестройными голосами пел Auld Lang Syne – словом, дым стоял коромыслом.

Увидев, как я вхожу, один из рядовых закричал: “Да здравствует господин командующий артиллерией!” – все как один поднялись на ноги, окружили меня и стали протягивать миски с сакэ. Я принял одну или две, рассудив, что сейчас, когда китайский флот потрепали и при Порт-Артуре, и при Вэйхайвэе, может быть, и неплохо будет отпраздновать вместе с ними; как ни забавно, они вовсю кричали “Ура!”, но им уже было плевать и на Порт-Артур, и на Вэйхайвэй. Протиснувшись между матросами, я пошел дальше и в маленьком отсеке перед бомбовым погребом обнаружил семерых или восьмерых человек, которые выпивали отдельно от остальных своих товарищей.

Как бы ни были пьяны мои подчиненные, об уважении к командиру они никогда не забывают. Увидев меня, все как один подскочили с места и отдали честь; судя по их торжественному виду, они еще не успели как следует опьянеть. Заводилой среди них был один из матросов, любитель выпить лишнего, но работящий и пользующийся расположением у офицеров. Он-то и сказал, что они тут затеяли кое-что интересное. Когда я спросил, что же, матросы переглянулись и захохотали, а кое-кто даже попытался остановить остальных – мол, не болтай попусту. Не обращая на это внимания, заводила ответил мне, что они собрались почитать вместе письма, которые недавно получили с родины. Я подумал, что это стоит послушать, и уселся вместе с ними. Посмотрев по сторонам, я увидел, что все держат в руках по два-три письма.

Веселье состояло в том, что каждый последующий участник читал письмо предыдущего, и за каждый сильный момент должен был приказать ему выпить штрафную. Нечего и говорить, что под “сильным моментом” подразумевались любовные дела.

Все быстро расселись по местам, и начались чтения. Большая часть немало смущалась тем, что я сидел рядом и слушал: они этого явно не ожидали. Неудивительно, послания были в основном из Нагасаки, Йокосуки или Синагавы, и, кажется, участники выбирали письма специально: ни одного не обошлось без любовных излияний, и без штрафной не остался никто. Сидевший напротив меня матрос вытащил из внутреннего кармана пачку писем, уронил одно из них под стол, сразу же подобрал его, спрятал обратно в карман, а остальные передал соседу. Остальные, казалось, этого не заметили, но, как только дочитали предыдущее письмо, заводила закричал: “Эй, Мидзуно, ты одно спрятал!” – и остальные следом за ним тоже начали кричать, мол, доставай его. “Да оно совсем глупое”, – сказал тот, но все подскочили с места и потребовали: “Доставай или пей десять штрафных!” Я со смехом наблюдал за ними.

Мидзуно всерьез просил не зачитывать только это письмо, но остальные уже уверились, что в нем что-то очень смешное, а заводила разошелся и, достав большую раковину, заорал, что штрафную будет наливать в нее. У него уже пытались силой вырвать это письмо, и я, решив, что это уж слишком, собрался вмешаться, но тут Мидзуно, разозлившись, сам вскочил с места и заявил, что этой ракушкой его не напугать, но раз уж все подумают о нем какую-нибудь чушь, если не прочитать письмо, то так и быть, но он прочитает сам.

– Спешу сообщить, что с тех пор, как мы получили твое письмо из Датункоу, твоя матушка так радуется ему, что все перечитывает его и перечитывает, проливая слезы…

– Да это скукотища! – расхохотался один из матросов. Не обращая на него внимания, Мидзуно дрожащим голосом продолжал:

– Она сама хотела написать тебе ответ и все держит кисть и тушечницу у изголовья, но от долгой болезни руки ее не слушаются, хоть духом она и не ослабла. Как ни страдает она из-за своего жалкого положения, она все же попросила меня написать за нее, и далее я пишу с ее слов:

“Ни за что, ни за что не проявляй малодушия.

Твоей матери осталось совсем недолго, неизвестно даже, протяну я сегодняшний или завтрашний день, поэтому все, что я сейчас скажу, считай моей последней волей и запомни крепко-накрепко. Твой отец пошел по кривой дорожке и примкнул к людям Маэбара, покрыв нас позором, который не смыть и по сей день. В этот раз ты должен вместо отца и старшего брата отважно сражаться ради Его Величества и ради нашей страны. Мне остается только просить тебя своей жизнью искупить грехи отца и прославить наше имя.[32]

Если бы ты был офицером, ты бы счел мои слова малодушием. И генералы, и рядовые жертвуют собой ради императора и родины. Другой такой возможности у тебя нет, помни об этом, без этого нет мыслей об истинной преданности. Твой старший брат, завидуя тебе, пошел в армейские разнорабочие и полностью посвящает себя труду. Словом, твое счастье, что ты стал военным; излишне об этом напоминать, но неукоснительно подчиняйся приказам командиров, будь дружен с товарищами, выручайте друг друга в тяжелые времена и все как один стойте за императора.

Прими эти слова как последнюю волю матери и ни за что не позволяй себе трусости”.

Как ваша невестка, добавлю немного от себя.

Записав все вышесказанное, по просьбе вашей матушки я зажгла свечу в семейном алтаре. Потом она с моей помощью села на пол перед алтарем и зачитала свою последнюю волю и духу вашего отца. Голос ее звучал так печально, на глаза наворачивались слезы, которые она старалась сдерживать после каждой фразы, и на это было больно смотреть…

Мидзуно тоже пытался сдерживаться, но крупные, как жемчуг, слезы падали на его письмо, и все, кто слушал, тоже едва держали себя в руках; услышав последние слова, они все подскочили, словно их ударило током, и растроганно загалдели так, что нельзя было разобрать ни слова. Маленький отсек словно полнился каким-то невыразимым чувством.

– Да здравствует Мидзуно! – первым начал кричать главный заводила. Он, как сумасшедший, размахивал своей чаркой.

Невольно у меня вырвалось следом:

– Да здравствует император!»

Предместье

1

Учитель Токида, несмотря на важность своего звания, преподавал всего лишь в сельской начальной школе; с квадратным лицом, густыми бровями, большим ртом, коренастый и невысокий, он был не из тех мужчин, что нравятся девушкам.

Несмотря на это, ученики, их отцы и старшие братья и даже деревенский староста весьма высоко его ценили за доброту, за то, что он был немногословен и при этом не мог сказать ни слова лжи, и за то, что он всегда улыбался.

Не только деревенский староста