Туман над рекой - Доппо Куникида

улыбается, и это все равно что думать, будто он все еще в этом мире, где-то живет.

Выходит, что видение живого Томиоки для меня сильнее, чем сама смерть. Из этого я заключаю, что как бы ни скорбел человек, когда у него умирает родитель, ребенок или друг, со временем его печаль слабеет именно потому, что дольше всего в памяти остается тот образ покойного, каким он был при жизни, и, когда мы вспоминаем о нем, видим его живым и с улыбкой на лице. Какая разница между доктором Гото, который, даже не удивившись, хладнокровно констатировал, что пульса у мертвого уже нет, и друзьями, которые ломали голову над причиной смерти, пока не остановились на временном помутнении рассудка? Доктор был крайне равнодушен к смерти, а друзья не приблизились к ней ни на пятьдесят, ни на сто шагов; пока мы занимались всеми приготовлениями для перехода из жизни в смерть, в ней не осталось тайны, а когда мы выяснили причину смерти, в ней для нас и вовсе не осталось ничего загадочного.

Когда я задумался обо всем этом, мне показалось, что я заключен внутри какой-то оболочки, которая будто бы отделяет меня и мои ощущения от всего мира, и от этой мысли мне стало совсем невыносимо.

Я все еще продолжаю метаться, но твердо верю: мы не в состоянии лицом к лицу сойтись с истиной и всем сущим. Бог, Красота, Истина – не более чем игра, в которой мы гоняемся за видениями. Но это всего лишь мое убеждение.

Две девушки

1

В начале лета около десяти вечера по залитой лунным светом улице, звонко постукивая подошвами адзума-гэта с разболтавшимися ремешками и задумчиво повесив голову, вдоль рва позади святилища Сиба-Компира со стороны Акасаки шла девушка восемнадцати лет.[22]

Она прошла под деревьями, нависавшими по обеим сторонам узкого полутемного переулка, и оказалась перед главными воротами святилища. Когда она, следуя по пустынным улочкам шириной не больше двух кан, приблизилась к двухэтажному зданию, над крыльцом которого висел фонарь с надписью «Повивальная бабка», ночной мрак сгустился окончательно. Кроме того, хоть люди понемногу и приходили в святилище во время празднеств по десятым и двенадцатым лунным дням, обычно чужие, если у них не было здесь дела, в этот район города не забредали.

Выйдя из переулка, девушка осторожно огляделась. Луна висела высоко в небе и освещала протянувшуюся с севера на юг улицу до последнего уголка. Стояла тишина. Казалось, тут совсем никто не живет, но, когда девушка подошла к дому повивальной бабки, на втором этаже раздался плач младенца. Подняв голову, она посмотрела вверх и сразу же перевела взгляд на второй этаж соседнего дома.

Соседний дом казался довольно низким; между навесом первого этажа и крышей над вторым было втиснуто широкое окно. Прямо над ним мрачно нависал край крыши, отбрасывая тоскливую тень на бумажные ставни.

Подойдя к дому, девушка немного постояла перед ним, а потом, подняв голову к окну, шепотом позвала:

– Это-сан!

Окно приоткрылось, на пожелтевших от копоти ставнях замерцали красноватые отсветы.

– Это-сан! – позвала девушка еще раз, не дождавшись ответа.

Ставня открылась, и из окна высунулась молодая девушка.

– Кто там?

– Я.

– Ой, никак Тагава-сан?

– Я к тебе по делу. Ты уже спишь?

– Правда? Заходи тогда. Да ведь и десяти еще нет.

– Прости, что так поздно, – со смущенным видом сказала девушка.

Вторая тем временем скрылась за окном, и почти сразу внизу со стуком открылась шаткая входная дверь.

– Ох, какая луна! Тагава-сан, давай, заходи! – сказала девушка. Ей в этом году исполнилось девятнадцать, но она выглядела старше своих лет: стройная, с достоинством в лице, с волосами, уложенными в прическу сокухацу и в выцветшей юкате.[23][24]

– Да я просто пришла по просьбе Хираоки-сана, можно и здесь поговорить, поздно ведь. Если зайду, может и затянуться… – хихикнула гостья. Она, изящная и очаровательная миниатюрная девушка, не смотрела на собеседницу, подняв к луне круглое личико.

– Я уже поняла, что за дело, но хотела с тобой поговорить еще кое о чем, так что заходи уже.

– Точно, я же сказала, что зайду по дороге из бюро, а тут дома срочные дела появились… – с этими словами обе девушки вошли в дом.

Внутри оказалась маленькая мастерская по ремонту гэта; сбоку виднелась узкая лесенка, а мастерскую от внутренней комнаты отделяли сёдзи. Одна створка была сдвинута, но в полумраке за ней ничего не было видно.

– Уж простите, что я так поздно, – просто сказала гостья и направилась в дальнюю комнату.

– Да ничего, – ответил хриплый голос; следом послышались кашель и тяжелый стук трубки о край жаровни.

– Только посмотри, какой здесь беспорядок: присесть, и то некуда, – проворчала хозяйка и первой поднялась по крутой лесенке наверх. – Проходи, присаживайся, где нравится.

Она начала подбирать с пола разбросанные вещи.

– У нас тут кое-какая срочная работа… Гэн-тян, я тебя немного подвину?

– Ничего, оставь как есть, Гэн-тян ведь уже спит.

Гостья присела и улыбнулась, глядя на безмятежное лицо девятилетнего мальчика, спящего рядышком.

– Сестрица, лед! – плаксивым голосом сказал мальчик, чуть приподняв голову.

– Да можно ли тебе сейчас лед?.. У него уже дня три как жар, не знаем, что и делать… Гэн-тян, сейчас дам.

Хозяйка вытащила из маленького ящика несколько кусочков льда, выложила их на тарелку и, поставив их у изголовья мальчика, сказала:

– Это все, что есть. Завтра я тебе еще куплю.

– Неужели простыл? – с тревогой спросила гостья.

– Да уже поправляется. Здесь жарко, сейчас окно приоткрою, – хозяйка сдвинула одну ставню на окне. В душную комнату бесшумно ворвался свежий ночной ветер.

– Нехорошо будет, если его продует. Не беспокойся обо мне, закрой, – сказала гостья, явно беспокоясь за мальчика.

– Нет, надо хоть немного проветрить. Ты ведь ко мне по поводу объяснительной записки пришла? – шепотом спросила хозяйка, немного наклонившись к гостье и убирая свесившуюся со лба на щеку прядь волос, которая ей явно мешала.

– Да, та записка на пять недель всего, срок уже вышел, надо что-то делать, вот мне Хираока-сан и сказал обязательно сегодня спросить тебя… А мне ведь завтра в утреннюю смену.

– А, вот оно что. Уж и не знаю, что делать, пять недель! Неужели уже столько времени прошло? – вздохнула хозяйка. – А что Хираока-сан еще сказал?

– Да больше ничего, а вот Гото-сан говорит, что ты, наверное, совсем бросишь бюро. Что ты собираешься делать?

– Да я и сама пока в сомнениях, – снова вздохнула хозяйка.

Гостья украдкой оглядела комнату. Вдруг ее встревоженное лицо прояснилось, и она, не в силах скрыть довольной улыбки, как будто ей в голову пришло что-то хорошее, прошептала:

– Вообще-то я хотела кое-что у тебя спросить.

– Что? – с улыбкой поинтересовалась хозяйка. Ей тоже явно что-то пришло на ум: она пристально посмотрела на гостью, перевела взгляд на постель, в которой, раскинув руки, спал мальчик, и осторожно убрала его руки под одеяло.

– Только не сердись, – сказала гостья с хитрой улыбкой.

– Да я уж догадываюсь, говори, не буду сердиться. Даже смешно, – хозяйка смущенно улыбалась, но уже не скрывала беспокойства.

– Не стоит мне такого говорить, но… Ты ведь и сама понимаешь…

– Ты ведь о том, что я будто бы у кого-то на содержании? – спросила хозяйка, и голос ее дрожал.

2

Девушки работали на Токийской телефонной станции. Хозяйку звали Это О-Хидэ, а гостью – Тагава О-Томи. Обе уже были опытными телефонистками, но О-Хидэ работала на станции всего два года, и ее жалование составляло не больше пятнадцати сэн.

Отец О-Хидэ служил в управлении префектуры Токио и получал всего тридцать пять иен. Детей у него было трое: О-Хидэ, старшая, О-Умэ и Гэндзабуро, – и семья едва сводила концы с концами. Окончив школу, О-Хидэ осталась дома и в основном училась шить и прилежно читала, пока года три назад мать не заболела и не скончалась спустя три месяца. Сразу же заболел и отец и через два месяца последовал за матерью; трое детей за полгода потеряли обоих родителей и остались круглыми