Преображение мира. История XIX столетия. Том II. Формы господства - Юрген Остерхаммель

последнего великого мусульманского восстания в Юго-Западном Китае, которое возникло на почве этнических и религиозных противоречий[754]. На этот период – с 1815 по 1914 год – выпадают также крупнейшие внутриевропейские войны эпохи, от Крыма до Седана. После таких потрясений многие страны мира почти одновременно вступили в фазу государственной консолидации, которая в отдельных случаях приняла особую форму интегрирующего строительства национальных государств. В течение нескольких десятилетий мир оставался спокойным – до 1917 года, когда в России восторжествовала новая порода революционеров, представлявших революцию как процесс, выходящий за пределы национальных границ, – как мировую революцию. С основанием Коммунистического Интернационала в 1919 году начались попытки запустить эту мировую революцию путем посылки эмиссаров и оказания военной помощи. Это был совершенно новый подход в истории революций. В XIX веке только анархисты пытались сделать нечто подобное, но неизменно терпели неудачу. Некоторое время самый известный анархист Михаил Бакунин появлялся почти во всех проблемных точках Европы, но ничего не добился. Экспорт революции, который не поддерживался военными завоеваниями, как французский после 1792 года, стал новшеством ХX века. Характерно, что последнее на тот момент крупное революционное событие в Европе, Парижская коммуна 1871 года, оставалось полностью изолированным и, несмотря на другие черты сходства, не повторило схему общеевропейского распространения 1830 и 1848 годов. Это была локальная интерлюдия, порожденная Франко-прусской войной и доказывающая, что французское общество еще не полностью успокоилось – более чем через восемьдесят лет после Великой революции.

При таком взгляде с высоты птичьего полета легко упустить некоторые «малые» революции, которые, казалось бы, находились на «периферии» и о которых нельзя сказать, провалились они или преуспели по европейским стандартам. Все они пришлись на период между 1905 и 1911 годами и были менее зрелищными и бурными, чем революции середины века. Исключение составляет революция в Мексике, которая заполнила десятилетие между 1910 и 1920 годами; но потребовались все 1920‑е годы, чтобы в какой-то степени ограничить ее последствия. Мексиканская революция быстро превратилась в гражданскую войну, которая прошла через несколько отдельных фаз и унесла жизни каждого восьмого мексиканца: страшная низшая точка в истории революций, сравнимая разве что с восстанием тайпинов в Восточном Китае[755].

Мексиканская революция была «великой» революцией по французскому образцу. Она имела широкую социальную базу, была, по сути, крестьянским восстанием – но гораздо больше, чем просто восстанием. Она ликвидировала старый порядок – в данном случае не абсолютную монархию, а олигархическое правление, которое окаменело со временем, – и заменила его модерной однопартийной системой, просуществовавшей почти до сего дня. Что было примечательно в мексиканской революции, помимо глубокой мобилизации крестьянства, так это отсутствие защиты от внешнего врага. Конечно, США вмешивались, но это вмешательство не следует переоценивать. В отличие от крестьян Китая или Вьетнама более позднего времени, мексиканцы не боролись в первую очередь против колониальных хозяев и имперских захватчиков. Еще одна особенность мексиканской революции, отличающая ее от «великих» революций в Северной Америке, Франции, России и Китае (начиная с 1920‑х годов), – отсутствие сформулированной революционной теории. Миру не явился мексиканский Джефферсон, Сийес, Ленин или Мао, а мексиканские революционеры никогда не заявляли, что хотят сделать счастливым весь остальной мир или даже хотя бы соседние страны. Поэтому, несмотря на огромный размах и длительность, мексиканская революция была скорее локальным или национальным событием.

Евразийские общие черты и заимствования

То же самое можно сказать и о «малых» революциях в Евразии после рубежа веков. Это были четыре последовательности событий:

1) русская революция, которую называют «революцией 1905 года», но которая развернулась, если смотреть более широко, в 1904–1907 годах;

2) то, что обычно называют «конституционной» революцией в Иране, которая началась в декабре 1905 года, привела к принятию первой иранской конституции годом позже и закончилась резким замораживанием парламентаризации в конце 1911 года;

3) революция «младотурок» в Османской империи, которая началась в июне 1908 года, когда восставшие офицеры заставили султана Абдул-Хамида II восстановить конституцию, приостановленную в 1878 году; эта революция фактически не закончилась, а стала началом более длительного процесса трансформации от султанского правления к турецкому национальному государству;

4) «Синьхайская» революция в Китае: она началась в октябре 1911 года как солдатское восстание в провинциях, привела к немедленному и относительно бескровному краху династии Цин и уже 1 января 1912 года – к созданию Китайской республики; она закончилась в 1913 году захватом власти Юань Шикаем, высокопоставленным сановником старого режима, который выступил против революционеров 1911 года и правил республикой в качестве президента до 1916 года в режиме диктатуры.

Разумеется, общества, в которых происходили эти четыре революции, и политические порядки во многом различались. Было бы безответственно говорить об их едином типе. Революции не возникали и как непосредственное следствие друг друга. Решающим пусковым моментом ни в каком случае не была предшествующая революция в соседней стране. К примеру, иранская революция не была первичным толчком к революции младотурок в 1908 году. Тем не менее можно найти некоторые цепочки эффектов и подумать над ними. Российская империя, вероятно, оставалась бы политически более стабильной, если бы не потерпела шокирующе явное поражение в войне с Японией 1904–1905 годов (подобно тому как Людовик XVI опозорил себя своим бездействием в голландском кризисе в 1787 году). А если бы Российская империя не была тогда ослаблена войной и революцией 1905 года, она, вероятно, не согласилась бы на демаркацию азиатских сфер влияния с Британской империей в 1907 году. А если бы это соглашение не состоялось, то опасения среди османских офицеров в Македонии по поводу неизбежности раздела Османской империи между великими державами не были бы такими сильными, как тогда, и не послужили бы окончательным толчком к восстанию.

Даже если евразийские революции не распространялись напрямую через эффект домино, их участники действовали, зная репертуар революционных возможностей. В первую очередь это касалось недавней истории их собственной страны. Конституция 1876 года, возобновления которой добивались младотурки, уже была вырвана у тогдашнего султана «молодыми османами» в правительстве и администрации посредством своего рода «революции сверху». Младотурки приняли идею о том, что радикальные перемены должны исходить от просвещенных представителей элиты. В Китае в последние годы перед 1911‑м тайпины уже не считались образцом для подражания. Однако те, кто был революционно активен в начале века, вспомнили о двух инициативах, которые провалились всего несколькими годами ранее: о попытке в 1898 году части государственных чиновников представить двору амбициозную программу реформ («100 дней реформ») и о Боксерском восстании 1900–1901 годов, которое не показало никаких конструктивных перспектив. Движение за реформы 1898 года стало примером слишком узкой социальной базы для перемен, Боксерское восстание – примером безграничности неконтролируемого народного гнева.

Евразийские революционеры также