Круг, петля, спираль - Анна Баснер

– Это ваш муж? – спросил Ульрих.

– Да, – ответила Мейв.

Федор оцепенел. Не мог даже с ноги на ногу переступить, будто безобидный пляжный песок засосал его по колено. Знаете, чем опасны зыбучие пески? Нет, утонуть в них, вопреки расхожему мнению, практически нереально. Но они обездвиживают так, что жертва оказывается уязвимой для других опасностей.

– Что вы хотите сказать супругу? Обращайтесь прямо к нему. Важно не обвинять, а фокусироваться на том, что вы испытываете. А вы, – Ульрих повернулся к Федору, – слушайте и принимайте.

И Мейв заговорила. Срывающимся голосом изложила всю историю их брака. Как счастлива была, когда они вместе строили фирму. Какой покинутой и беспомощной чувствовала себя после родов, когда Федор пропадал на работе. Как живет по сей день с бесконечным грузом вины за послеродовую депрессию. Как он ее критиковал и обесценивал: что запустила себя, что занимается не пойми чем. Как отнимал у нее право на переживания. Как отваживал от мастерской и выпихивал на сцену: хотел вылепить актрису, неудавшийся Пигмалион. Федор задергался, возразил было, что у мужа, наверное, есть своя правда, – Ульрих его оборвал. «Не перебивайте. Мы слушаем Мейв. А вы, пожалуйста, продолжайте».

Семь лет она была одинока.

Семь лет она тщетно пыталась привлечь его внимание.

Семь лет он ее не замечал.

Каждое слово – камень. Не злой булыжник, брошенный в ярости, чтобы размозжить череп. Нет, это была экзекуция иного рода. Peine forte et dure – кажется, так? Федор практически слышал, как мастер Ульрих, не изменяя своей ласковой тренерской манере, дает новое задание. Положить грешника на спину. Поместить на грудь плашмя доску. Медленно подгружать тяжести, постепенно увеличивая давление, пока у страдальца не треснут ребра или он не сознается в преступлении. Мейв следует инструкциям. Тело Федора становится отечным, багрово-синюшным. Кровь сочится через стенки сосудов в поврежденные ткани. Осколки костей протыкают желудок и сердце. Из легких выходит воздух. Умри или признай вину.

Федор обрушился на колени. Мейв испуганно замолчала.

– Все нормально, все под контролем. – Мастер поспешно подсел к Федору. – Вы в порядке? Да, это очень трудное упражнение. Вы же не виноваты. Вы проекция ее боли.

– Папа! Папочка! – взвизгнула Вероника.

Раздавленный Федор жалко вжался в песок. Как гребаный страус. Все. Это конец. Ошибся. Все потерял. Сквозь сухое шуршание в ушах он услышал мастера.

– Детка, это не твой папа. Это просто персонаж, который играет его роль. Как в театре, да? Была в театре когда-нибудь? Мейв, отведите пока ее в сторонку, объясните, – распорядился Ульрих.

– Простите, ради бога, я же не на вас, я на него… – оправдывалась Мейв перед Гэндальфом Ильичом.

– Идите-идите, мы разберемся, – пообещал мастер, придерживая Федора за плечи. – Знаете, будет лучше, если на оставшихся ритуалах девочка подождет в кафе. Я попрошу кого-нибудь из коллег присмотреть. – Он достал из кармана штанов телефон.

Мейв цапнула Веронику за руку и поволокла к столикам. Федор грузно встал, опершись на локоть мастера. Тот убеждал кого-то по телефону, мол, будь добр, посиди немного с ребенком, у нас заминка. Товарищи по группе бросились отряхивать на Федоре плащ и штаны. Ульрих спрятал айфон и предпринял довольно беспомощную попытку извлечь из происходящего некий урок для окружающих. Федор оттолкнул чужие руки, схватил сумку и побрел куда глаза глядят, не слыша окликов мастера. Семь лет она жила отверженной и нелюбимой. Как так вышло? Что Федор делал неправильно? Почему Мейв молчала? Да ведь, пожалуй, нет, пробовала говорить, а он что? Хватит киснуть? А если бы он понял раньше, если бы взял на себя ответственность, смогли бы они двигаться дальше, вместе или порознь? Какое это все теперь имеет значение… Итог – он и есть итог.

Федора нагнал белобрысый Ульрих. Вывалил на него ворох душеспасительных речей. Показал на факел, воткнутый посередине между кабинками для переодевания.

– Понимаю, – сказал, – вам сейчас нужна передышка. Успокоиться, прийти в себя. Это наша следующая станция. Подождите нас там.

– А если я больше не хочу участвовать? – с вызовом спросил Федор.

– Дело хозяйское, – пожал плечами Ульрих. – Мы же вас тут не держим. Но вы ведь приехали сюда с определенной целью. Попробуйте закончить начатое. Сдаваться рано.

Мейв устраивала Веронику за столиком в летнем кафе и делала заказ у официанта. Федор вдруг понял, что Ульрих прав. Сдаваться рано. Он подошел к кабинкам, присел на бревно. Уронил голову на руки, уперся ладонями в силикон. Вот ведь, напрочь забыл о гриме. Тщательно ощупал накладки на физиономии. Достал из сумки зеркало, проверил, поправил. Осторожно вытряхнул из бороды песок. Участники из другой группы уже закончили упражнение и обменивались впечатлениями в тесном кругу. Поглощенные собой, его безмолвного присутствия не замечали.

Немного погодя прозвенел колокол и площадка освободилась. Ульрих привел своих подопечных к кабинкам. Мейв оставила Веронику, терзающую, кажется, торт, в кафе на попечение незнакомого мастера. Ульрих объявил очередной ритуал: отпущение грехов. Велел всем выстроиться спинами к переодевалке. Предупредил, что станет заводить внутрь по двое, с разных концов. Пара, разделенная ржавой перемычкой, должна символически исповедаться и получить друг от друга прощение.

Первыми Ульрих запустил в кабинку Федора («Обещаю, после этого ритуала вам сразу полегчает!») и нежного юношу, прямо-таки божьего агнца, существо настолько невинное, что было непонятно, в каких таких грехах он собирается каяться. В кабинке Федор опустился на низкую скамеечку и привалился к шероховатой стенке. Судя по шуму за перегородкой, его незримый визави сделал то же самое. Оба молчали. Под подошвами ботинок скрипел песок. Кабинка еле уловимо вибрировала от порывов крепчавшего ветра.

Ладно. Кому-то надо начинать.

– Я сделал жену несчастной, – сообщил Федор засохшему волдырю коричневой краски, ощущая, как до краев наливается горечью.

Над головой крикнула чайка, жутко, пронзительно, словно раненая. Федор поелозил носком ботинка – среди песка и осколков бледных плоских ракушек обнаружился чей-то пыльный окурок.

– Что-то еще? – раздался неуверенный тенор.

– Все.

Парень поскребся в стенку.

– Вы прощены. – Сделал долгую паузу. – Теперь я, да? Как сложно говорить, ух… Понимаете, у меня есть младший братик. Шесть лет разницы. А я не хотел, чтобы он появился на свет. Когда родители заставляли нянчить, тискал его, как плюшевую игрушку. Ему не нравилось, он вырывался, но меня это не останавливало… А когда мы поехали в Сочи, ему четыре годика было, он плескался в надувном бассейне, я ловил медуз и крабов и запускал ему туда, он плакал…

Минут десять горемычный блеял про то, как виноват, в красках описывая свои прегрешения перед братом. Федор подскочил. Почему? Почему он это слушает? Мейв стоит спиной к кабинке. Скоро ее сюда заведут. Вероника в кафе. Нельзя упускать такой шанс!

– Вы прощены, – бросил Федор и ломанулся из переодевалки.

Чуть не столкнулся в лобовую с Ульрихом.

– Мы все, – выпалил Федор. – Я пока погуляю, воды куплю.

Накинул на плечо лямку сумки и, стараясь не перейти на бег, устремился к кафе. На ходу вызвал с телефона такси. Минут через пятнадцать после того, как отъедут, напишет Мейв, что забрал Веронику. Может, забронирует на первые дни какое-нибудь посуточное жилье. Пока пыль не осядет. Они будут вместе. Папа и дочка. Главное – вдвоем. Совсем новая жизнь. И Мейв, когда подпишут соглашение, станет счастливой: получит компенсацию, откроет ателье, будет ездить на игры, жить в свое удовольствие… Это ее мир. Ее место здесь.

Федор спешил к Веронике. Думал, силился представить будущее, но что-то изменилось: радостные картинки теперь омрачали другие мысли, тяжелые, неотвязные. Вдруг это опять иллюзия? Сумеете вы с Мейв когда-нибудь договориться, если ты сейчас уведешь дочь? Сам знаешь: не последует ничего, кроме боли, кроме очередного витка войны. Скрываться с Вероникой не удастся. Рано или поздно Мейв точно так же подкараулит ее и заберет. Какой это кошмар для ребенка… А если оба признаете ошибки? Возможен ли компромисс?

Лишь время покажет.

Вероника