Круг, петля, спираль - Анна Баснер

Разумеется, Мейв узнала о морге. Наверное, это было неизбежно, но Федор надеялся, так надеялся… Вечером, после экскурсии в мрачное учреждение, Вероника, ожидаемо, была сама не своя. Не носилась, не егозила. Ушла в комнату. Смотрела куда-то в себя. Теребила черный бархатный мешочек с изъятой у Кати бородой. Утром без интереса приняла от родителей именинный самокат. Поблагодарила вежливо, как учили, и отнесла коробку в прихожую. Распаковывать не стала.

И отказалась праздновать день рождения. Наотрез.

Мейв, накануне полночи украшавшая кухню розовыми шариками и пестрыми гирляндами, переполошилась. Засунула дочке под мышку градусник, принялась выспрашивать: почему не хочешь, не простудилась ли, не надышалась ли чем-то в мастерской… Вероника сочинила быструю кривду, что горлышко болит, но Мейв не проведешь.

Увидев на термометре благонадежные тридцать шесть и шесть, включила строгую маму:

– Поешь и собирайся, симулянтка. Через два часа мы должны быть в планетарии.

– Не приставай ты к ней, – вступился Федор. – Не хочет, имеет право. Ее праздник, в конце концов.

Мейв сыпанула в миску кукурузных хлопьев:

– А люди что подумают?

– Я просто напишу всем, что заболела. Поймут.

Сказал – и вдруг понял, что зря влез. Вероника сама бы справилась. Было уже такое, и не раз. От его заступничества Мейв только сильнее распалялась. До смешного. Будто ревновала к ребенку. Вот и сейчас она плеснула молока и брякнула миску перед дочерью.

– А ну говори, в чем дело.

– Я не хочу праздновать день рождения, потому что Станислав Ильич умер, – просто ответила Вероника.

– Откуда ты знаешь? – ахнула Мейв и грозно нависла над Вероникой.

Та пролепетала:

– Тетя Агния…

Но Федор перебил:

– Молчи, аранель, – велел дочери на их детском синдарине.

Не хватало еще, чтобы Мейв выбесилась из-за Агнии. Жена и так ее, мягко скажем, недолюбливает.

Продолжил по-русски:

– Я рассказал. Агния отговаривала. Но пришлось. Вероника не маленькая уже, догадалась. На похороны завтра пойдет. Я пообещал.

И сделал твердое лицо: так и так, мол, прости, но выбора не было. Решение окончательное.

Мейв недовольно дернула плечом. Молча встала. Ногой пододвинула табурет. Забралась. Срезала гирлянды. Демонстративно, один за другим, стала снимать с карниза привязанные ленточками шарики. Протыкала их ножницами у завязок, чтобы не лопались с веселым хлопком, а медленно, разочарованно выпускали воздух. Шмякнула скукоженные резиновые шкурки в ведро. Махнув полами шелкового халата, удалилась в спальню. Обиделась. Так здорово все придумала с планетарием, а у нее праздник отняли. Ей-богу, Федору иногда кажется, что у него не одна дочь, а две. Надо ведь Мейв еще как-то к Валиным новостям подготовить, вспомнил он и приуныл. Нехорошо. Ох, нехорошо.

Вероника бросила ложку, слезла с табурета, побежала за мамой. Федор последовал – обернулась, растопырила пальчики. Не надо. Сама. О чем-то они там пошушукались и вернулись на кухню вместе. Так странно. Взрослый взгляд дочери. Надутые губы жены. Договорились. Сегодня сходят в планетарий – втроем, без посторонних. А завтра, так уж и быть, на кладбище и на поминки. Триумф дипломатии. Шесть лет, черт возьми. То есть нет. Уже семь.

И то и другое удалось, надо сказать, здорово. Даже удивительно, учитывая скорбный контекст. Под куполом планетария Мейв все равно завела свою сказку про превращение Станислава Ильича в белого гиганта. Федор с тревогой смотрел на Веронику – но та благоговейно глядела в искусственное звездное небо. Повторяла: да, мамуля, умер и теперь там. Смотрит на нас. Буду хорошо себя вести. Прозорливо понимала – маме это надо. А может, и вправду поверила.

Как бы то ни было, посещение планетария настроило на особый лад. Громадная Вселенная. Крошечные мы. Краткий высверк жизни, пара отчаянных ударов сердца между вдохом и выдохом Космоса. Больше только любовь. Вышли притихшие в Александровский парк, держались за руки, все трое.

Возможно, потому и похороны старика прошли так светло. На Северном кладбище, под сенью задумчивых, совершенно левитановских берез. Камерным составом – едва ли десяток человек. Все цеховые. Дед был замкнутым и бессемейным. Провинившаяся Агния, естественно, тоже присутствовала. Федор не смог отказать ей в прощании. Тем более организовала она все очень достойно. Просто и честно. Ильич бы оценил.

Чихать дед хотел на надрывный погостный церемониал. После похорон малочисленных почивших приятелей бубнил под хмельком, дескать, худшая разновидность самого дрянного театра. Не по мне. Агния все-таки молодец. Запомнила. Вместо тягостных речей включила на портативной колонке его любимых битлов. Let It Be – последний совместный альбом, прощальный творческий импульс, рывок перед распадом. The Long and Winding Road.

Под ностальгические куплеты Маккартни Мейв довершила горку цветов на кипенно-белом покрывале подсолнухом; этого круглолицего весельчака выбрала для деда Вероника. Дочь умостила в изголовье Ильича бархатный мешочек. Могильщики неслышно поднесли крышку. Федор с корявой мужской нежностью накрыл ладонью ледяную кисть старика, убрал руку и отступил. Он больше не видел – и остальные, он был уверен, тоже – ни гроба, ухнувшего на веревках в черствую прямоугольную яму, ни груды еловых ветвей, ни лаконичной мемориальной времянки, которую через год, когда перестанет зыбиться потревоженная земля, они заменят на глыбу гранита. Или нет. А что, хорошая была бы шутка. Бутафору – бутафорский памятник. Ильич усмехнулся в бороду, хитро подмигнул Федору и зашагал по извилистой, облитой солнцем дороге в недосягаемую даль, в зеленые холмы.

Поминальный стол накрыли в мастерской. И тоже – никаких ритуальных кутейно-кисельных глупостей. Обычная добрая еда из кавказского ресторанчика по соседству, где они часто обедали или брали навынос пышущие вкусным жаром хачапури и хинкали. Гамарджоба, генацвале. Дружеские посиделки под хванчкару. Перебирали драгоценные истории. Из недавнего, из раннего. Как появилась фирма, как они начинали.

Мейв от воспоминаний будто помолодела. «Да вы не поверите, какой восхитительный тут творился кавардак! До этого вообще в гараже Ильича ютились, – оживленно стрекотала она и толкала мужа в бок. – Расскажи им, Теодор!» Федор рассказывал, а сам размышлял, до чего ж непривычно видеть жену в стенах мастерской после столь долгого перерыва. Мейв перебивала: «А русалки, ребята, помните русалок? У меня где-то в соцсетях фотографии… Ай, телефон сел, есть у кого зарядка?.. Нет-нет, не ищите. Вот было время!»

Агния не говорила, только слушала. Что называется, тактично не отсвечивала. Пила вино. Улыбалась. Федор поискал в себе злость, раздражение – нет. Похороны все стерли. Старик их помирил напоследок. Улучив момент, когда Мейв опять попыталась реанимировать севший телефон, а застольное слово взяла Катюша, подсел к Агнии на подлокотник кресла. Поблагодарил. Сдержанно, но искренне.

– Я думала, ты вообще со мной разговаривать не будешь больше, – тихо сказала она.

– Честно говоря, я и сам так думал вчера, – признался Федор.

Агния опустила голову:

– Прости. Перегнула палку, согласна. У нас с тобой разные взгляды, но в любом случае я должна была сперва поговорить с тобой. Прежде чем вести куда-то Веронику. Как она?

Федор поискал глазами дочь: та уминала за обе щеки наваристое мясное чашушули, выдергивая из супа веточки невкусной кинзы. Мейв подъедала за Вероникой мокрую зелень.

– Знаешь, а нормально, – к собственному удивлению, ответил он.

– Я рада, – сказала Агния.

Неловко помолчали. Федор поймал пристальный взгляд Мейв. Легким наклоном головы она указала на пустой продавленный оттиск рядом с Вероникой на диване. Намек ясен. Федор еще раз сердечно поблагодарил Агнию, соскользнул с подлокотника и вернулся к своим.

Вечер памяти Станислава Ильича – называть застолье поминками было решительно нельзя – кончился глубоко за полночь. Уборку отложили на завтра. Агнию встретил Степан. Помахав Катюше, уходившей последней, Федор взял на руки сонную Веронику. Ровно как вчера в морге, подумал он и отогнал эту дурацкую мысль. Мейв вызвала с его телефона такси (свой она так и не зарядила). Помогла им впихнуться в тесную малолитражку через заднюю дверь и заперла мастерскую. Сама устроилась впереди с остатками запревшей грузинской выпечки в пластиковом контейнере.

По дороге Федор чуть не уснул, опустив подбородок на макушку Веронике. Прибыв, еле вылезли из машины. Благо, подниматься невысоко – в жизни на первом этаже свои плюсы. Дома Федор помог дочери переодеться в пижаму. Уложил, подоткнул стеганое, в дракончиках одеяло. Ввалился в спальню, желая лишь одного: отключиться, даже не смыв с себя