Круг, петля, спираль - Анна Баснер

Мейв сидела как оплеванная. Подняла изумленное, полное скорби лицо. Ох, стремительно раскаялся Федор. Переборщил. Сейчас же, слышишь, придурок, немедленно падай в ноги, проси прощения. Но не успел. Ее черты, на мгновение трагически облагороженные, тут же стянулись в нелепую и отвратительную гримасу. Наморщенный нос. Мелкие оскаленные клычки. Мейв дико напомнила тех кудлатых уродливых собачонок с выпученными глазами, что готовы порвать случайному прохожему ногу до кровавого мяса ни за что ни про что.

– А ты не хочешь в мастерской переночевать? – спросила она зло.

Федор вдел ремень обратно в пряжку. Иди-ка ты в баню, дорогая. Извинений не дождешься.

– С удовольствием.

Темная мастерская встретила его кисловатым душком недопитого вина и тушеных овощей. Федор тяжелым взглядом окинул грязную посуду с присохшими почернелыми баклажанами. Раздвинул диван, кое-как застелил бельем, стянул одежду и бухнулся на жесткое лежбище. Она еще и по перепискам теперь лазит! Федор нашарил телефон. Нашел, как установить код-пароль. Зажмурился, повернулся на бок. На спину. На другой бок. Откинул одеяло, сунул ноги в резиновые шлепки. Ударил кулаком по выключателю на стене. Яркий свет резанул глаза.

Федор полоскал бокалы и шваркал губкой по тарелкам до посинения. Смывал водой и пеной гадостный липкий налет – с посуды. С пальцев. С себя. Выдохся. Зато после уборки уснул, едва коснувшись головой подушки.

Утром много думал. Поминутно проверял молчащий телефон. Сам тоже не звонил и не писал. Проглотив на завтрак какую-то ерунду, обнаруженную в холодильнике, схватился за скульптурный пластилин. Резал, мял, давил, корежил – без эскиза, просто чтобы себя занять. Делал пробные модельки. У фирмы висел заказ на очередную химеру: марсианского вида тварюшку, которую клиент описал как «нечто среднее между безволосым котом и комодским вараном, вы уж, пожалуйста, пофантазируйте». Вот Федор и ваял одновременно складчатого, остроухого и чешуйчатого уродца на толстых когтистых лапках. С лысым хвостом. Нет, лучше без.

Проматывал в мыслях вчерашнюю размолвку. Оба хороши. Оба. И Мейв наехала почем зря. Выставила его потаскуном и тираном. Не думал он ее никак ограничивать! Накрутила себе не пойми что. Это все ревность, совершенно, к слову, беспочвенная. Никогда ей повода не давал! Даже обидно. Но и Федор погорячился. Унизил ее зачем-то. Стыдно, Федя. Нельзя было так про сериал… Неужели она действительно не хотела играть? Тогда почему, блин, молчала? Да нет, наверняка сказанула в сердцах, чтобы досадить… Извиниться тем не менее надо. Только не по телефону. Держу пари, она сейчас тоже переживает. Встретит его с работы, обнимутся…

Мастерская постепенно наполнялась людьми. В полдень для снятия слепка приковыляла, опираясь на шикарную трость с набалдашником в виде головы таксы, заслуженная артистка Гальцева. Многократная лауреатка всяческих премий, живое, скажем так, воплощение российской интеллигенции на правительственных приемах. Решила на старости лет вписаться в съемки хулиганской экранизации Гоголя – ее подвядшее дворянское лицо требовалось основательно обезобразить. Федор погрузился в успокоительную рутину и не заметил, как в окнах зарозовел летний вечер, закружился мотыльками возле бледных фонарей.

Поглядев на часы, Федор выругался. Схватил телефон и выбежал наружу. По Лиговскому неторопливо полз автомобильный поток. Брел, обалдело улыбаясь, турист, утомленный шпилями, львами и булочками из «Вольчека». Вертушка торгового центра неутомимо вываливала, порция за порцией, людей вперемешку с фирменными пакетами. Два голубя дербанили на тротуаре грязный блин.

В троллейбусе Федор нервничал, выбирал слова. Нанизывал на живую нитку и спускал, искал новые до самого порога. Нужен компромисс. Естественно, пускай приходит в мастерскую и шьет, если нравится. Не будет же она там сутками торчать. Все-таки дома полно забот, да и сцену едва ли забросит, но об этом аккуратно… Агния – больной вопрос. Она остается. Не обсуждается. Надо познакомить их по-человечески, поговорить по душам на троих, прояснить недомолвки. Давно следовало, по правде говоря. Может, подружатся наконец. Вдруг повезет?

На трель дверного звонка никто не открыл. Это в начале десятого вечера. Федор отпер своим ключом. Щелкнул светом в прихожей. Окликнул жену, дочь – молчание. Что-то неуловимо поменялось в квартире. Словно атмосферное давление скакнуло на какие-то неизвестные, но безусловно критические миллиметры ртутного столба. От аномальной тишины почти закладывало уши. Пережимало сосуды в мозгу. Локальная магнитная буря. Возмущение поля Земли ровно на наших сорока квадратах.

Федор позвонил Мейв. Не взяла. Открыл чат. Зеленый кружочек – она в сети. Написал: «Вы где? Я дома».

Мейв печатала, и печатала, и печатала, и печатала. Федор успел сдернуть кроссовки. Ополоснуть спекшееся лицо, остудить мокрой ладонью загривок. Наполнить и поставить чайник. Расплескать воду. Вытереть лужу. Пожевать подкисший хачапури. Высыпать из пакета в миску смесь орехов и цукатов, выбрать из горки разноцветных засахаренных кубиков всю папайю.

Сообщение Мейв заняло весь экран.

«Федор, благодаря нашей ссоре я многое поняла. А ты не понял, как не понимал никогда. Может, теперь поймешь. Наверное, я даже должна сказать тебе спасибо. Мне не хватало сил, смелости, решимости. Не хватало единственного, очень важного импульса. И вчера я его получила. Мы с Вероникой уехали в Сосновый Бор. Ей будет лучше здесь, на свежем воздухе, подальше от твоей мастерской и твоих друзей. Не хочу, чтобы ты сделал с ней то же, что и со мной. Я подаю на развод. Тебе придет уведомление. Разговаривать больше не стану. Остальное – в суде».

Пока Федор – еще живой, еще не понимающий, что мир его обрушен, – вчитывался в безнадежно расползавшиеся строки, Мейв отправила его в черный список.

Август выдался прохладным и ясным, как стекло. Как ни в чем не бывало голубело небо. Ветер подгонял заблудшие беззаботные облачка к лохматому перисто-кучевому стаду. От рек и каналов, где зыбились опрокинутые дворцы, тянуло студеной водой. В мастерскую кто-нибудь то и дело притаскивал пахучие ведра с битыми яблоками. Федор не видел дочку месяц. Да что там не видел. Не сумел даже поговорить ни разу.

Федор как-то жил. Работал по инерции. Покорно жевал, что ему подсовывали коллеги. На выходных срывался в Сосновый Бор и слепо прочесывал короткие, как всхлип, улицы. Впустую. Сосновый Бор полностью соответствовал ожиданиям: безотрадная глухомань, колдобины, неказистые ларьки. Все население городка способно разместиться на футбольном стадионе. Федор блуждал, не приходя в сознание – иначе свихнулся бы от неизвестности. Дома смотрел на себя из зеркала: взгляд мертвый, морда осунулась, весь защетинел. Фиолетовые мешки под глазами, напоминание о тех бессонных ночах, когда он нянчил двухмесячную Веронику. То было счастье. Просто он тогда не понимал.

В начале осени Мейв все-таки одумалась, вышла на связь. Написала, что они с Вероникой в полном порядке. Что все это время обустраивали квартиру, доставшуюся от матери. Адреса не сообщила. Дала изъеденному тоской и надеждой Федору переговорить с дочерью по громкой связи – коротко, минуты две – и отняла телефон. «Извиниться не собираешься?» – осведомилась жена. «Я тебе ничего плохого не сделал. А ты дочь увезла. Мы друг по другу скучаем! Когда вы приедете обратно?» – спросил Федор. «Не приедем, – отрезала Мейв. – Ника уже пошла в школу. Ей тут хорошо. Природа, пляж». «Да? В городе с атомной электростанцией?!» – взорвался он. Мейв отключилась и забанила Федора по новой.

Это был второй сокрушительный, едва совместимый с жизнью удар. Врезала, вышибла из груди надежду, бросила Федора на асфальте харкать черной соленой кровью. Он, дурак, наивно полагал, что, если дать ей остыть, все наладится. Но целый месяц порознь ничего не поменял. Не вернутся, действительно не вернутся. Мейв не образумилась. Отняла самое дорогое. Наказывала его, очевидно. Федор, беспомощный, переломанный, так и не понял за что.

Снова объявилась только через неделю. Вела себя безжалостно. Чуть что не по нраву – бан. «Теперь живу, как сама хочу». Говорить с Вероникой дозволяла только в своем присутствии, по видеосвязи. Дочь сидела перед камерой напряженная, принаряженная, как не дома. То и дело оглядывалась туда, где стояла мать. Время от времени рука жены тянулась к чему-то на столе, заполняя грязно-розовым весь экран.

Встретиться Мейв по-прежнему не разрешала.