Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

дальней маленькой комнате. А брат в совсем маленькой, десятиметровой, с узеньким окном, рядом с кухней. По замыслу архитектора это была комната для домработницы.

Гасин папа был очень важный человек. Вдруг захотелось вместо ВИП – Very Important Person – говорить и писать ОВЧ – Очень Важный Человек. Что, собственно, и будет дословным переводом. Очень Важный Человек был крупным ученым, который вдобавок занимал немаленький государственный пост. Странное дело, от него почти не сохранилось фотографий, чуть ли не единственная фотография на паспорт осталась. Гася рассказывала мне, как они с мамой не могли найти хороший портрет для книги воспоминаний, изданной после его смерти. Он умер, когда Гасе было лет десять. Он был гораздо старше ее мамы, более чем вдвое. Когда они поженились – это была двадцатидвухлетняя лаборантка и пятидесятипятилетний доктор наук, руководитель лаборатории.

Там была еще одна тайная драма. Дело в том, что у лаборантки мама была – немногим за сорок. В те годы – красивая женщина, судя по фотографиям, которые мне потом показывала Гася. Брак дочери возмутил мамашу до глубины души. Она в свои сорок с небольшим считала, что именно она могла и по праву должна была стать женой пятидесятипятилетнего профессора. И всерьез взревновала, и почти возненавидела свою дочь. Хотя жили они вместе. Сначала в Ленинграде, куда Мария Максимовна привезла свою маму из Полтавской области, а потом, когда глава семьи занял высокий пост, переехали в Москву, в эту самую нелепую квартиру. И там мама поселилась в самой большой комнате, метров в тридцать пять, которая, по замыслу архитектора, должна была быть столовой или гостиной. Мама царила в семье, отодвигала дочку рукой, сама подавала ее мужу обед и вообще вела себя как хозяйка. “Наверное, – говорила мне Гася, и ее глаза наполнялись слезами, – наверное, бедная бабушка мнила себя настоящей женой этого человека, барина, который спутался с какой-то то ли служанкой, то ли дворовой девчонкой, и она это всё величаво терпит”. Может быть, именно из-за этого Очень Важный Человек, Гасин папа, не дожил до семидесяти.

Старший брат по имени Слава жил в маленькой комнате.

Естествен вопрос – если младшая сестра уже успела выйти замуж, развестись, похоронить двух любовников и привести в дом еще одного кандидата в мужья, то почему же старший брат жил в крохотной комнатенке при кухне? Ответ печальный. Гася мне сразу объяснила: “У меня есть старший брат Слава, но он больной”. Она не рассказала мне, чем именно он болен, и когда я первый раз пришел к ним домой, пока еще просто в гости, я ожидал увидеть колясочника, человека с ДЦП или полиомиелитом. Но навстречу мне вышел рослый и с виду приятный молодой человек – ну, как молодой? старше меня года на три-четыре, – посмотрел на меня свысока и одновременно как бы исподлобья, хмыкнул и ушел в другую дверь. “Это наш Славочка, – сказала Мария Максимовна. – Он болен”. – “Мама, я всё рассказала Денису”, – сказала Гася. Хотя на самом деле она мне ничего толком не рассказала. “Он не разговаривает, но он добрый, – сказала Мария Максимовна и несколько торжественно прибавила: – Он никогда никому не причинял и не причинит зла!” Я кивнул.

Мы сели пить чай в кухне. Вели какой-то совершенно светский разговор, то есть о погоде, какие еще тогда могли быть светские разговоры, в семьдесят третьем-то году. А брат Славочка пару раз заглядывал в кухню, хмыкал и снова уходил.

Сейчас его бы назвали аутистом, но тогда, насколько я помню, таких слов не было. Потом я узнал, что был такой диагноз – ранний детский аутизм Каннера или просто синдром Каннера. Гася рассказывала, что сначала это был совершенно нормальный прекрасный мальчик – по маминым рассказам, разумеется, потому что Гася не могла этого запомнить. Впрочем, она показывала мне фотографии, где она совсем малышка со своим сначала трех-, потом четырех-, пяти-, семилетним братом. И действительно. На самых первых фотографиях это был веселый улыбчивый малыш, а уже примерно в пять или в шесть лет веселое детское личико сменилось мрачной маской. “Непонятно, как и отчего это началось”, – рассказывала Гася, опять же пересказывая мамины рассказы. Сама Мария Максимовна на эти темы не говорила.

Но один раз рассказала печальную и немножко литературную историю о том, как она в отсутствие мужа пригласила для консультации какого-то самого знаменитого детского психиатра. Он сидел и пил чай, меж тем как юный пациент то входил в комнату, то выходил из нее, то брал какую-то игрушку, то клал ее на место. Старик-психиатр время от времени искоса взглядывал на ребенка. Он был очень дряхл. На кончике его носа медленно набухала капля, которую он промокал носовым платком. Потом он встал и сказал: “Ну что ж, мне пора, пожалуй”. – “Вы не поговорите с мальчиком? Вы не осмотрите его?” – зашептала мама. Он помотал головой и, уже выйдя к лифту, отвел рукой конверт с гонораром и сказал: “Мадам, я могу вам только посочувствовать”.

Надо сказать, что этот Славочка действительно был совершенно мирным и даже добрым созданием. Он, повторяю, не говорил ни слова, только иногда хмыкал. Редко-редко объяснялся жестами. Впрочем, все объяснения были излишними, потому что завтрак, обед и ужин ему подавали, а самыми простыми навыками самообслуживания он прекрасно владел. Он даже одевался сам. Иногда надо было ему помочь натянуть пальто или застегнуть пуговицы, когда Мария Максимовна выводила его на прогулку. Он, в общем-то, понимал обращенную к нему речь. Типа “иди сюда”, “иди к себе в комнату”, “пойдем обедать”. Иногда даже его можно было попросить принести сумку из прихожей или газету со столика. Газету со столика он приносил всегда точно, потому что она была там одна, а вот сумку из прихожей он мог принести не ту – например, вместо сумки портфель. Когда ему говорили “нет, не то”, он возвращался и приносил то, что нужно. Вообще же он целыми днями сидел в своей комнате, держа в руках веревочку, и крутил ее по ковру. Она шла то волнами, то кругами, то вправо, то влево. Иногда он подходил ко мне, когда я сидел за книгой, и протягивал эту веревочку, как бы предлагая поиграть вместе с ним. Я соглашался. Через полминуты он забирал у меня веревочку и уходил. Через приоткрытую дверь за этим наблюдала Мария Максимовна, которая вообще бедного Славика не оставляла без присмотра практически никогда. Зимой она увозила его на дачу под Москву, а летом в город Пирятин в Полтавской области.

О