Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

ведь женат на Кире Срезневской!” – “Ерунда. Разведусь”. – “Ладно, – мрачно сказала Клара. – А как тебя предлагать? Как кого? Какое у тебя ю-эс-пи?” – “А?” – “Unique selling proposition, – объяснила она. – Уникальное торговое предложение. Почему она должна выбрать тебя?” – “Хороший вопрос… – задумался я. – Объясни ей, что я изучаю византийские манускрипты, а кроме того, веду домашний семинар по философии, особенно же по эстетике. Так что я перспективный специалист! – я увлекся. – В недалеком будущем я стану либо известным византинистом, вдобавок с трудами по философии, либо же знаменитым философом, вдобавок с трудами по византинистике”. – “Господи!” – вздохнула Клара. Я уточнил: “Ты думаешь, ее это не заинтересует? Или тебе всё это противно? Тогда прости меня. Disregard”. – “Я уже обещала! – строго сказала она. – И я сделаю. Ну, встали… Или поспишь?” – “Встали”, – сказал я.

Через два дня Бледная Клара позвонила и спросила, под каким соусом устроить мне встречу с Галей. Соус нашелся – какие-то редкие книги по языкознанию.

* * *

В субботу, в шесть часов вечера, за час до назначенного прихода Гали Кулешовой вдруг позвонила Леночка Маленькая и сказала, что ей срочно нужна английская книжка, которую она мне давала когда-то. Я сказал: “Завтра”. Она сказала: “Нет, сегодня! Я у Маяковки”. От Маяковки до меня было минут десять хорошим шагом. Она прибежала минут через пять, наверное. Как всегда – миленькая, тоненькая, верткая и славная. Мне стоило страшных усилий не показать, что я хочу ее выпроводить поскорее. Я просто был слегка рассеян и мрачноват. Она собралась уходить без пяти семь. У нас было два лифта. Когда я посадил Леночку Маленькую в лифт, и она нажала кнопку и поехала вниз, я услышал, что наверх поднимается второй лифт. Я едва успел прыгнуть назад в квартиру и прикрыть дверь. Это была Галя Кулешова, очень точная, как и потом было всегда.

* * *

Да, она держала спину прямо и рядом со мной на диван не садилась. Сидела в кресле и читала свои стихи. Там было что-то про хризантемы, про их смертельную белизну. Она сказала, что у поэта Бурича есть великолепные строки: “Голуби крысы фасадов – крысы голуби подвалов”. Я видел, что она хотела понравиться, и сама она нравилась мне всё сильнее. Вдруг она спросила о моих родителях, и это меня чуть-чуть подморозило. Я сказал, что мой папа недавно умер. “А кто он был?” – “Он был писатель”. – “А какие книги он написал?” Я провел ее в кабинет отца (он же гостиная – а сидели мы в моей комнате) и показал шкаф с его книгами.

Когда она задала этот вопрос, мне захотелось проводить ее домой. Очень галантно. Довезти на такси. Но только на секунду захотелось, потому что, когда мы шли в отцовский кабинет, мы слегка коснулись друг друга, и все эти испанские мысли о чести испарились куда-то. Галя попросила прощения за свою несообразительность, добавив, впрочем, что “Денискины рассказы” она не могла читать, потому что, когда ей было семь и даже десять лет, они еще не были написаны. “Ведь так?” Так, так. “Мой папа тоже умер. Он был академик и руководитель крупного ведомства. Можно сказать, министр. То есть в ранге министра”. Опять проблема “равного брака”, понимаете ли…

* * *

Я знал, что у нас всё сегодня будет, но мне хотелось, чтоб это было “без рук”. Мне к тому времени уже надоели молчаливые ухаживания – то есть объятия-прижимания-опрокидывания. Мне хотелось позвать ее в постель – словами. Я искал легкую фразу. И как мне показалось, нашел.

Примерно в час ночи я полез в холодильник, потому что проголодался. Вытащил банку тресковой печени и открыл консервным ножом. “Такая банка большая, мы столько не съедим!” – сказала Галя. “Ничего, – сам себя пугаясь, небрежно ответил я. – Мы сейчас немножко поедим, а остальное – на завтрак”. – “Так и сделаем!” – спокойно согласилась Галя. (Потом она часто повторяла на людях: “Нас соединила «печень трески натуральная»! А вот не скажу как! А вот это наш секрет!”)

Еще немного времени для поцелуев, моих ласковых слов и ее томных вздохов. “Пойдем, – сказал я, беря ее за руки. – Пойдем спать, моя милая…” – “Пойдем, – смущенно-радостный шепот. – Только у меня ведь нет пижамы”. – “Ну и хорошо”.

Когда я вошел в комнату (в родительскую спальню) в халате, она встретила меня ослепительно голая, стоя под горящей люстрой и сияя счастливейшей из виденных мною улыбок. Сколько их было, этих улыбок – наивных, радостных, грустных, ласковых, стыдливых, робких, сочувственных, злорадных, напряженных, наигранных, циничных, злобных, глупых, умных, нежных… Но вот такой улыбки полнейшего, безграничного, ничем не омраченного счастья – я не видел никогда.

* * *

Ночью, глядя в потолок, я вдруг вспомнил Леночку Маленькую. Что она думала, зачем она примчалась ко мне в прошлый вечер? “Неужели она что-то узнала и прибежала на разведку? Кто-то ей доложил!” – так я думал тогда. Теперь я так не считаю. У меня был друг, бывший министр в первом гайдаровском правительстве, потом бизнесмен, Володя Лопухин. Был – потому что умер от ковида в 2020 году. Он говорил: “Если у меня на фирме происходит нечто ужасное, то мое первое предположение – это не козни инсайдеров, то есть не предательство, а обычный бардак. В девяти случаях из десяти – так оно и оказывается”. Притом, что добряком в розовых очках его не назовешь. Это я к чему? Если человек (в данном случае Леночка Маленькая) звонит и говорит: “Я тебе давала книжку, она мне срочно нужна”, – то нельзя исключить, что она говорит правду. Такая вот неординарная и нетривиальная гипотеза. Тем более что Леночка не заводила никаких разговоров и никак не намекала, что хочет остаться на подольше. Больше того – она вообще хотела взять книжку и убежать, не заходя в квартиру, и я сделал вид, что этим обижен. И, чтобы меня не обидеть, она, так и быть, сняла шубку и посидела у меня полчаса. Вот какой я был жуткий манипулятор, мастер лживых правдоподобий и прочих симулякров и партикаблей. Нет, я не преувеличиваю свои манипуляторские способности. Я не старался ее выпихнуть (разве что в сердце своем, это верно, и она могла бы это заметить) – я лишь не особо задерживал. Может быть, она догадывалась, что у меня, так сказать, “другие планы на этот вечер”. Но ей хватило достоинства не устраивать сцен и надрывов.

* * *

О чем же