Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

еще через неделю. Гася забежала ко мне то ли принести какую-то книжку, то ли забрать. Вошла очень красивая, скинула шубу, оказалась в шелковом платье, совершенно не такая, как на дне рождения у генерала: красиво причесанная, накрашенная. Сказала мне буквально два-три слова, поздоровалась с моей мамой, выпила чашечку чаю и тут же упорхнула. “Кто это?” – спросила мама. “Преподавательница ВДШ, выпускница нашего факультета, мы давно знакомы”, – сказал я. “Вот это да, – восхитилась мама. – Никогда бы не подумала, что на филфаке бывают такие роскошные молодые дамы. Я же помню всех ваших прыщавеньких, очкастеньких, грызоногтеньких”, – и она засмеялась. “А вот так! – сказал я. И негромко добавил: – Это моя, ну чтоб тебе понятно было, ну, в общем, любимая женщина”.

* * *

Вот тут я вспомнил разговор с папой, когда мне было шестнадцать, и я всех измучил своим мрачным видом и тоскливыми речами. Папа спросил: “У тебя есть любимая женщина?” Мне стало стыдно. Двойной стыд. Во-первых, стыдно, что папа со мной об этом разговаривает. А во-вторых, потому что у меня не было любимой женщины, и я подумал, что у папы в этом возрасте, конечно же, была любимая женщина, любовница, баба или как там еще сказать – а я опозорился перед родным отцом.

* * *

“Любимая женщина? – засмеялась мама еще громче. – В смысле?” – “В смысле, прости за выражение, любовница”.

Мама перестала смеяться, посмотрела на меня и сказала: “Хватит врать. Чего ты выдумываешь, фантазер!” Мне стало очень обидно. Примерно так же обидно мне стало еще через несколько дней, когда одна девушка, наша аспирантка по имени Надя, вдруг увидев меня рядом с Гасей, спросила: “А чего ты с Кулешовой знаком, что ли? Чего это вы с ней шепчетесь?” – “Знаком, знаком, – сказал я. – Очень близко знаком, ну просто ближе некуда”. – “Врешь!” – точно так же, как моя мама, сказала Надя. “А почему это я вру? – возмутился я. – Ну-ка отвечай. Почему этот ты считаешь, что я вру?” – “Ну, – сказала Надя, – ну как тебе сказать… но Кулешова она вся такая из элиты”. – “Я тоже из элиты”, – мрачно сказал я, повернулся и ушел.

Впрочем, это был не единственный раз. Когда я – почти годом раньше – рассказал своей комсомольской соратнице Ларисе Чижовой (впоследствии – доцент кафедры общего языкознания на филфаке), что вот, мол, я позавчера женился, она спросила: “Да? А на ком?” Я сказал: “На Кире Срезневской”. Чижова тоже удивилась, засмеялась и сказала: “Прямо не верится! – и объяснила: – Срезневская ведь вся такая высокопоставленная”.

Дело даже не в том, что знакомые женщины, начиная от мамы и кончая соученицами, не считали меня привлекательным парнем. Дело в другом. Это я к любителям пломбира адресуюсь, которые убеждены, что в СССР все были равны и никто не то чтобы не интересовался, но даже знать не знал, кто из “простых”, а кто из “высокопоставленных”. Всё прекрасно знали, всё чувствовали и удивлялись любому разрыву шаблона.

Однажды – в том же январе – мы с Гасей вышли из подъезда ее дома. По двору шла очень высокая и худая девушка. Она поздоровалась с Гасей, светски спросила о делах, небрежно кивнула мне и через полминуты попрощалась, пошла своей дорогой. “Кто эта долговязая дева?” – спросил я, несколько удивленный тем, что она не стала со мной знакомиться. “Дочь Алексея Леонидовича…” – полушепотом объяснила Гася, и перечислила все его посты и регалии. Я, конечно, хотел иронично спросить: “И это всё?” – но промолчал. А Гася вдруг воскликнула: “Долговязая Дева! Как смешно! Давай это будет ее прозвище?” Давай, давай, давай – в смысле: на, бери!

Вечером Гася торжествующе рассказала, что ей звонила Долговязая Дева и спросила, кто этот мэн. То есть я. Дальше – слова, которые я запомнил наизусть. “Я сказала: «Сын писателя». Она спросила: «Какого?» Я сказала: «Виктора Драгунского». Она сказала: «Драгунский хороший писатель. Можешь продолжать»”. Как странно, что Гася не сказала “студент филфака, мы давно знакомы”, “молодой многообещающий ученый”, “мой самый близкий друг”, “очень классный парень” – ну что угодно! Но нет. Нужно было указать на символический статус. А может быть, это совсем не странно.

* * *

У Гаси была подруга из Киева по имени Тася. Но не Таисия, а Татьяна. Тоже филолог и тоже преподавательница на первых ступенях своей карьеры. Они дружили с детства, переписывались. Причем странным образом называли друг друга в письмах мужскими именами, но не просто, а с игрой: князь Григорий и граф Алексей. Я уж не помню, кто из них был кто. Кажется, в одной книжке у меня застряла открытка, где князь поздравляет графа с днем Восьмого марта.

Тася была не очень красивой. Во всяком случае, с Гасей не сравнить, но с ровным правильным лицом. Такие лица иногда называют иконописными. Действительно, они встречаются на русских иконах, а еще чаще – на итальянских фресках XIV века, что-то в духе Пьеро делла Франческа. У нее были чудесные золотые волосы, которые иногда казались рыжими, но присмотревшись, обнаруживалось, что это все-таки не медь, а самое настоящее золото.

Она часто приезжала в Москву. Однажды они вместе с Гасей были у меня на даче с ночевкой – еще в середине января, в самом начале наших отношений. Мария Максимовна, Гасина мама, отпустила свою дочь на дачу исключительно потому, что она ехала туда не одна, а с подругой. Гася со смехом рассказывала, что мама допрашивала: “Где вы все ночевали?” – и чуть ли не требовала нарисовать план дачи с указанием комнат.

Потом Тася приезжала в Москву еще раз, уже когда я жил у Гаси. Было очень нервное чаепитие. Нас было четверо. Мы с Гасей (то есть как бы хозяева), Тася и Тасин знакомый, которого, впрочем, Гася тоже знала довольно хорошо. Помню, как в прихожей он снял свои зимние ботинки (на улице был снежный март), достал из портфеля завернутые в газету легкие туфли и переобулся. Ходить в хозяйских тапочках ему, наверно, не хотелось, тем более что он был в красивом костюме и в белой рубашке с галстуком. Гася шепнула мне, что этого парня (напрочь забыл, как его зовут) Тася очень давно любит и мечтает если не о замужестве, то о серьезном и долгом романе. “Поэтому, – сказала Гася, – давай оставим их у нас ночевать. Ты не против?” – она как будто бы спрашивала моего разрешения. Смешно. Как я могу быть против