Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

себе!” – подумал я. Выдернул руку и сказал: “Спокойной ночи”. Конечно, это был случайный жест, поиск сочувствия и поддержки. На сто процентов уверен, что там не было никакой даже мимолетной эротики, а тем более никакого намека. Но вдруг порочные мысли завертелись в моей голове. Я спрыгнул со стола, пошел в спальню – то есть, в сотый раз оговариваюсь, в смежную комнату, которая служила нам спальней. Гася возилась у прикроватного столика. Я обнял ее сзади и был совсем готов прошептать: “Гасенька! Видишь, как наша бедная Тася страдает и рыдает. Одинокая и совсем не обласканная. Давай возьмем ее к нам в кроватку, утешим, расцелуем – вдвоем, и ты, и я”. Но, разумеется, ничего подобного я не сказал. Шепнул лишь: “Спать пора”. – “Да, да”, – ответила Гася.

* * *

Славик любил сдвигать тарелки и чашки. Именно сдвигать. Придвигать одну к другой, чтобы вся посуда на столе стояла плотно, чтобы все вещи касались друг дружки. Наверное, таким образом он искал какой-то целости мира. Он делал это очень аккуратно, нежно – так, чтобы из чайной чашки не плеснула вода, – почти всякий раз, когда мы ели за общим столом. Правда, мы потом оттаскивали чашки и тарелки каждый к себе. Ну а когда завтрак заканчивался, мы на три минуты оставляли стол в его полном распоряжении, и вот тут уж он максимально компактно расставлял посуду. Глядя на него, я вспомнил, как в свои подростковые годы укладывал одежду на стул так, чтобы всё касалось всего. Чтобы брюки обнимались с рубашкой и майкой, трусами и носками. А также свитером и жакеткой. Но, слава создателю, мой детский невроз вовремя остановился.

Мария Максимовна никогда не выбрасывала пустых баночек. В этой квартире было огромное количество красивых, глубоких и очень удобных стенных шкафов. Там на полках стояли целые вереницы, шеренги, фаланги баночек. Причем пустых. Тщательно отмытых. Смешнее же всего были пузырьки из-под эфедрина или каких-то других носовых капель, самые маленькие. Наверное, на десять граммов. Вот их у Марии Максимовны были буквально сотни. Мы с Гасей всё время уговаривали ее выбросить их или сдать в пункт приема стеклотары. Кстати говоря, в Москве я знал единственный киоск на задах Центрального рынка, где принимали аптечную посуду. Чуть ли не по 3 копейки за пузырек. Но Мария Максимовна говорила: “Нет”. – “Ну почему?” – спрашивали мы наперебой. – “Пригодится”, – говорила она, поджав губы.

Еще Мария Максимовна любила разговаривать по телефону. Случалось, что по часу или по два. Гася объяснила, что она разговаривает со своими “подругами по несчастью”, то есть с женщинами, которые так же, как она, волокут детей-инвалидов. Кажется, это была целая компания. Но общались они только по телефону.

* * *

С мамой Гася ссорилась редко, но громко и однообразно. Мария Максимовна что-то говорила ей вполголоса, Гася отмахивалась, та повторяла, наверное, что-то обидное для Гаси. Иногда с ехидной улыбкой, а иногда наоборот, нацепив на лицо трагическую маску. Гася, тоже негромко, пыталась спорить, но, очевидно, безуспешно. Я их разговоры не слышал, не знаю, что там был за вопрос. Наконец Гася громко вскрикивала: “Мама! Хватит выяснять отношения!” – “Отношения? – саркастически хохотала Мария Максимовна. – Наши отношения, моя милая, выяснены уже давно. В момент твоего рождения. Я – твоя мать. Ты – моя дочь. И так будет всегда, даже когда тебе будет пятьдесят, а мне семьдесят семь. Даже когда я умру, я все равно останусь твоей матерью, а ты моей дочкой”. Гася, хлопая дверью, выбегала из комнаты. И вот так было раз пять, а может быть, даже восемь. Мне нравилась забавная логика Марии Максимовны, но при этом я понимал обиду Гаси. Что за вечная кабала, в самом-то деле?

* * *

Сначала Гасина мама относилась ко мне очень хорошо. Особенно в первые дни, когда я как бы ради привыкания приехал к ним в гости на дачу с ночевкой. Сначала на два дня, а там и на недельку. Я уже забыл, как называется этот поселок и какая станция. Дача была самая обыкновенная, не маленькая, но и не слишком большая, двухэтажная, с печным отоплением. Как видно, Очень Важный Человек, отец Гаси, не успел обзавестись более солидным загородным жильем.

Я провел несколько дней на Гасиной даче. Была сессия, промежуток между двумя экзаменами. А Гася каждый день ездила на работу. Я вставал вместе с ней, провожал ее до электрички. Шли по узкой снежной тропинке, Гася впереди, я сзади, любуясь ее ладной фигурой в тугой бежевой дубленке. Поцеловав Гасю в румяную морозную щеку, я возвращался, и мы с Марией Максимовной задушевно беседовали за чаем.

Но потом наши отношения начали помаленечку портиться. Как и мои отношения с моей мамой, странное дело. Поначалу моя мама была в полном восторге от Гаси, когда наконец поверила, что я не фантазирую и это на самом деле моя возлюбленная. Марии Максимовне я нравился, может быть, просто как вежливый молодой человек, а скорее всего, как реальный шанс для дочери. Но чем ближе мы становились с Гасей, чем прочнее становились наши отношения, тем сильнее моя мама была недовольна, потому что она не хотела, чтобы я женился. Ее очень раздражало, когда я называл Гасю своей женой. Она и в самом деле была моей, пускай не расписанной, но самой настоящей женой, в отличие от Киры Срезневской, которая была хоть и расписанной, но на самом деле не жена, а неизвестно кто. Мама всё время находила в Гасе какие-то мелкие недостатки. Например, что она за столом смеется на две секунды дольше, чем все остальные. Что у нее звонкий, громкий и красивый голос. Что она за столом делает замечания моей маленькой сестре Ксюше, когда та неправильно держит ложку. А Мария Максимовна была недовольна тем, что мы с Гасей никак не распишемся. Я слышал через неплотно прикрытую дверь, как она говорила (речь шла о какой-то мелкой хозяйственной надобности): “Может быть, это сделает твой, ну кто он тебе, как это сказать, любовник, сожитель?” – “Муж”, – обиженно кричала Гася. Мария Максимовна хмыкала и спрашивала: “Почему же вы меня не пригласили на свадьбу? Или я просто запамятовала, когда вы вступили в брак? Ах, склероз! Старость не радость!” – “Перестань, мама! Всё это совершенно неважно!” – говорила Гася.

* * *

Но я точно знал, что для нее это очень важно.

Ранней весной 1973 года я официально развелся с Кирой Срезневской.

Тоже, кстати говоря, куча хлопот.