Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

ни Вальтера Скотта, ни Бальзака, ни Стендаля, ни Золя, вообще никого, – чистая дощечка. Конечно, такого не бывает. Особенно среди студентов филфака. Но если посмотреть из 2020-х годов, из наших дней, то есть с точки зрения равенства и инклюзии, то получается – филфак как бы заранее предназначен для мальчиков и девочек из хороших семей, из тех квартир, где на полках стоят дедовские и родительские книги и где умненький очкастенький мальчик (или худосочная девочка с тонкими косичками) целыми днями читает книги – конечно же, забравшись с ногами на большой уютный старый диван. Ужас как элитарно, бэ-э!

Худо ли, хорошо ли, но студенты отделения классической филологии были избавлены от этих предзачетных страданий и демократических рыданий. Но мне особенно жалко, что у нас не было курса средневековой литературы и что я почти совсем не знаю европейского Средневековья (разве что так, в рамках знаменитой хрестоматии Пуришева и Шор 1953 года, эта книга была у нас дома). Византия не в счет. Но опять же, с этой проклятой другой стороны, средневековую литературу у нас читал Константин Валерианович Цуринов, он же Костя, он же Цуря. При всем уважении к его знаниям, таланту и личному обаянию – я как председатель НСО с ним беседовал не раз – он был человек совершенно безумный. Он всегда ходил с двумя толстыми портфелями, они были набиты книжками из его собственной библиотеки. В ходе лекций и семинаров он их доставал, показывал, листал, переставлял с места на место. Рассказывали, что средневековую европейскую литературу он читал примерно так: из двадцати, условно говоря, лекций – пятнадцать были посвящены ирландским сагам. А всю громаду английской, французской, испанской, немецкой, итальянской средневековой литературы он галопом проскакивал за пять лекций. Но не потому, что он знал только ирландские саги, а просто – не мог остановиться и, начав в сентябре, только в апреле спохватывался, что курс-то еще не прочитан. И еще: не понравившиеся ему курсовые и даже дипломные работы он любил драть в клочки на глазах изумленных студентов и коллег-преподавателей. Со студентами он старался поменьше общаться: рассказывали, что у него в двери, ведущей в квартиру, была сделана большая прорезь – как в старину “Для писем и газет” – и там было написано: “Для дипломов”. Хорошенькое дело – вот так запихнешь научному руководителю диплом в дверную щель, а потом через неделю придешь на кафедру получать замечания, а руководитель, брызжа слюной, начнет рвать его на мелкие клочки. Он частенько говорил: “Я не хочу быть палачом, но придется!” Однако дипломы у него все-таки писали, вот что удивительно.

Итак, в смысле зарубежной литературы у нас был такой провал. Но зато русскую литературу нам читали, а главное, спрашивали с нас вполне очень даже тщательно. Древнерусская литература. Русская литература XVIII века. Русская классическая литература первой половины XIX века – тут как раз был Владимир Николаевич Турбин. Вторая половина – не помню, кто читал, кто экзаменовал. Но без лишнего стыда признаюсь, что всего Достоевского я прочитал в ходе подготовки к зачету. Касательно Серебряного века, честно говоря, не помню. Возможно, его растащили между русской классической и советской литературой – как Блока и Горького.

И наконец, советская литература. Советскую литературу у нас преподавал чудесный человек – тихий, милый, обаятельный Валентин Иванович Фатющенко. Он был мужем Светланы Григорьевны Тер-Минасовой, которая, в числе всего прочего, организовала на филфаке английский театр, где я работал гримером с девятого класса, что сильно облегчило мне поступление на филфак (об этом я писал в предыдущей книге).

Фатющенко был человеком очень добрым, он понимал, что мы – классики и слависты – не будем ни изучать советскую литературу, ни тем более ее читать. Предстоял не экзамен, а зачет. Фатющенко сказал: “Выберите себе что хотите. Хотите, из учебника, хотите, из книг современных советских писателей. А потом на зачете просто по очереди каждый коротко расскажет свою тему и получит зачет”. Мы обрадовались. Вопрос был лишь в том, как поделить темы из учебника. Возникла легкая сутолока, поскольку каждый хотел взять Фадеева, Полевого или Леонова. А еще лучше Федора Панферова. Я явился к шапочному разбору. Но незадолго до этого в журнале “Новый мир” были напечатаны три короткие повести Юрия Трифонова – “Обмен”, “Предварительные итоги” и “Долгое прощание”. А также три новых, тоже коротких произведения Валентина Катаева – “Святой колодец”, “Трава забвенья” и “Кубик”. Настолько непохожие на то, что мы привыкли читать у Катаева, что семидесятилетнего мэтра критики стали называть “молодым Катаевым”. А проза Трифонова вызвала настоящий шок – особенно у критиков. Его негромкие, абсолютно реалистические повести заглядывали в такие бездны сознания рядовой советской интеллигенции, что дрожь пронимала. Мне все эти вещи страшно понравились. Я решил, коли Гладкова и Панферова у меня утянули из-под носа, дай-ка я расскажу про Трифонова и Катаева, тем более что Фатющенко разрешил говорить и про современных советских писателей тоже.

Помню, что на выступлении каждому было положено пять-семь минут, и я свой доклад напечатал на машинке, три странички. Я проследил внутреннюю драматургию каждой трилогии, поскольку там все-таки виднелись ниточки, соединяющие эти маленькие повести одну с другой. Потом попытался объединить эти две маленькие трилогии в некоторый общий круг. А главное, я сказал, что здесь мы впервые видим поиски смысла жизни без готового ответа. Потому что герой советской литературы довольно часто искал смысл жизни, пытался разгадать загадки бытия и найти себя в этом мире – но всякий раз на его пути встречался мудрый старый рабочий-коммунист или отважный энтузиаст-комсомолец, который этот смысл разъяснял. А еще чаще смысл жизни был известен автору. Автор и наставлял героя – и заодно читателя – на последних страницах своего произведения. А здесь, и у Трифонова, и у Катаева, все эти, как говорили в XIX веке, “проклятые вопросы” остаются без ответов. И ответы, как и положено в хорошей литературе, должен искать сам читатель.

Фатющенко слушал нас, равнодушно перебирая зачетки, которые были сложены перед ним стопкой, но уже раскрытыми на нужной страничке. Миша Бибиков, помню, сделал доклад про Демьяна Бедного. На полном серьезе говорил про крепкий и едкий народный юмор, про борьбу с врагами советской власти – и незаметно подмигивал мне. Вот, мол, на какую хрень приходится тратить драгоценные преддипломные византиноведческие часы. Когда наши выступления были закончены, Фатющенко вздохнул и сказал: “Что же получается? Получается, что готовился к зачету и честно заработал зачет один только Драгунский. А что с остальными делать?”