Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

для литературоведа. Я вежливо отказался, но спросил: “Скажите, пожалуйста, Юрий Петрович, а почему вы пригласили именно меня?” Он сказал: “Я выбирал способных ребят, я читал вступительные сочинения, и мне очень понравилось ваше”. Я поблагодарил его, и мы распрощались. Однако кое-кто в румынскую группу все-таки пошел. Например, мой приятель Сережа Хрулев.

Недели через две меня пригласил на такое же собеседование другой человек – по фамилии Сидорин, тоже Юрий, но Федорович. Этот Сидорин набирал группу нидерландского языка, голландского в просторечии. Хотя ребята из этой группы, забегая вперед, очень не любили слово “голландский”. “Голландский бывает сыр и хер, в крайнем случае селедка, а язык нидерландский”. Хорошо, пусть так.

Если Заюнчковский был вполне румынского вида – смуглый, с подвижным лицом и живыми глазами, то Сидорин был чистейший голландец. Короткая бородка и жесткие, какие-то мореходные черты лица. Он раскрыл передо мной еще более заманчивые перспективы. Сказал, что литература на голландском языке огромна, а на русский язык со времен Петра Великого переведен в лучшем случае десяток книг. А какая там современная беллетристика! А какая поэзия, и этого никто не знает. И как здорово быть первооткрывателем этого континента. “И ведь значительно легче напечатать такой перевод, – сказал он мне. – Смотрите, принесете вы в издательство перевод с английского или французского. Вам скажут: хо, да у нас этого добра ящиками, да и переводчики все сплошь знаменитые: Нора Галь, Рита Райт и так далее. А тут всё новое”. Он был так мил и убедителен, что, наверное, на моем месте кто-нибудь бы согласился. Но я сказал: “Да, спасибо, но я с девятого класса готовился изучать античность, Древнюю Грецию, Византию, и уже целый год я этому посвятил. Ну, в общем, спасибо”. Но, конечно, спросил: “А почему вы меня пригласили на разговор?” И он, в точности как Заюнчковский, сказал, что прочитал мое вступительное сочинение. Я несколько дней ходил очень гордый собой. Я даже подумал – может, я и на самом деле такой замечательный. Но потом это как-то ушло в туман повседневности.

Среди тех, кого Сидорин набрал в свою группу, был Володя Молчанов, который потом несколько лет работал журналистом в Нидерландах, писал интересные статьи, даже книжку издал. Ему удалось вычислить какого-то дотоле неизвестного нацистского преступника из голландцев, который спокойно жил на своей вилле, набитой награбленным добром, особенно же картинами, вывезенными с советской территории. Володя его отыскал и разоблачил. Это была классная журналистика. Потом, уже в Перестройку, он стал автором и ведущим знаменитой передачи “До и после полуночи” – одной из самых популярных в тех годы. А может быть, и самой популярной. А уже совсем потом, в 1990-е, он возобновил эту передачу под названием “До и после”, но без “полуночи”, и позвал меня туда делать комментарии и короткие сюжеты. Так что я несколько раз показался на телеэкране в передаче своего однокурсника.

Сергей Сергеевич Аверинцев

Аверинцев был культовой фигурой еще до того, как появилось это выражение, и он был достоин своего культа. Это был ученый и мыслитель феноменальной эрудиции, широты взглядов и интересов, трудоспособности и бескорыстия. Я уверен, что свои знаменитые публичные лекции он читал не из-за денег (хотя, конечно, что-то ему платили), а из просветительского энтузиазма. У него была интересная манера, которая соответствовала этакому культу небожителя, заоблачного интеллектуала. Может быть, отчасти даже старомодного человека, хотя был Сергей Сергеевич разве что на двенадцать лет старше моих однокурсников. Он говорил слабеющим голосом, часто вздыхал, склонял голову, а иногда способен был и на вовсе экстравагантные поступки, которые, как казалось всем, к лицу вот такому неотмирному гению. Например, написанное на доске он иногда стирал рукавом пиджака, а то и просто плечом. Он любил порассуждать о том, что путешествие из Москвы в Ленинград на поезде для него своего рода шок, потому что он считает, что на это должно уйти не меньше недели. То есть он как будто бы представлялся человеком из XIX столетия. Всё это он говорил вслух на своих лекциях по античной эстетике и по византийской литературе, вызывая восторженный вздох или даже стон зала. Но оставим дурацкие насмешки. То, что делал Аверинцев, было не просто полезно, а жизненно необходимо для молодой еще в те годы советской гуманитарной культуры. Культ знания, культ прилежного исследования, копание в текстах и контекстах, выискивание значений и смыслов отдельных слов, поиск параллельных мест, ассоциаций с другими авторами, представление культуры как единого организма, устроенного еще сложнее, чем организм какого-нибудь мастодонта, – всё это было насущным хлебом для молодых гуманитариев, скажем так, послесталинского призыва, которые уже давно забыли про Шкловского, Эйхенбаума и Тынянова – но которых тошнит от марксизма грубого помола, от “классового подхода” и “принципов партийности”.

* * *

Как-то я сказал своему научному руководителю Борису Львовичу Фонкичу, что вот-де, может быть, мне перейти от занятий чистой палеографией к содержанию рукописей, которые я уже научился описывать, датировать и читать. Например, написать что-то об Иоанне Златоусте. “То есть заняться богословием? – удивился он и сразу же уточнил: – Хорошо, не богословием, а таким, что ли, светским, философским анализом отцов церкви?” – “Ну, например”, – я обрадовался, что он меня сразу понял. “Не надо! – сказал Фонкич. – Вы всё время будете отставать от европейских коллег. В изучении отцов церкви мы отстали от Европы на полвека. Представляете себе, сколько вам надо будет начитать, чтобы нагнать? Невозможное дело”. – “А почему именно на полвека?” – растерялся я. “Именно на полвека! Когда в СССР начали бороться с религией? Полсотни лет назад. Так что – не советую”. Я послушался.

Это касалось не только богословия, разумеется. Философия, социология, психология, экономика и в значительной мере филология тоже были в состоянии полувековой отсталости. Слава богу, генетику и кибернетику в конце сороковых избавили от ярлыка “буржуазных наук”. Смешное название на самом-то деле. Как будто бы кроме коммунистов и буржуев не было никаких других общественных сил. Социалисты, христианские анархисты, маоисты, троцкисты записывались туда же – правда, с приставкой “мелко-”. Так что враждебная идеология могла быть либо просто буржуазной, либо мелкобуржуазной. Страшно вспомнить, но я застал время, когда статистический критерий хи-квадрат в экономических расчетах и тест Роршаха в психодиагностике назывались “буржуазными методиками”.

Иногда на прилавках книжных магазинов появлялись увесистые томики и тоненькие брошюрки с однотипными названиями – “Критика современной буржуазной философии (психологии, социологии, эстетики, экономики)”. Такие книги раскупались молниеносно, потому что они были практически единственным источником знаний о том, что происходит в мировой философии, психологии