Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

языкознания. Поэтому на всех собраниях “Проблемной группы” было полно народа. Я тоже туда иногда заходил, хотя это было совсем не по моей специальности. Но трудно удержаться и не пойти на лекцию под названием: “Судьба и ее предсказание. Семиотические аспекты”. Лектора не помню, но было очень увлекательно. Часто собирались в Коммунистической аудитории, в самой большой – там, где нам в сентябре 1968 года вручали студенческие билеты.

Волков был высокий, седой, на костылях – обе ноги он потерял на фронте. Заседания начинал со слов: “В раю хороший воздух, зато в аду хорошее общество! Курим?” И весь зал хором отвечал: “Курим!” Представляете себе амфитеатр на 250 человек, и три четверти курят? Сейчас я тоже не могу себе представить этого ада – а тогда все радостно доставали сигареты.

Катина и новогреческий язык

Со второго курса у нас начался новогреческий, преподавала нам его красивая, добрая и талантливая женщина по имени Катина Зорбала – из тех эмигрантов, которые приехали в СССР в 1949 году, после поражения греческих коммунистов в гражданской войне. Катина была актрисой и певицей и язык нам преподавала попросту – в разговорах и песенках, в чтении хрестоматий для греческих народных школ. Мы были уже на втором курсе, Ксенофонта начали читать, так что с нами не надо было изучать склонения и спряжения.

Новогреческий язык – это необыкновенное явление. Он исключительно богат и разнообразен в выразительных средствах, поскольку сохранил всё лексическое изобилие и даже грамматические варианты древнего и средневекового греческого – хотя, разумеется, сильно изменился за две с половиной тысячи лет. Надо прибавить, что в Греции вплоть до 1970–1980-х годов существовало двуязычие. Разговорный и литературный язык димотика (что означает “народный) и кафаревуса (“очищенный”) – официальный язык преподавания, государственного управления, законодательства и особо изысканной, архаизированной прозы. Вот представьте себе на минутку, что в России лекции читаются, научные труды пишутся и законы издаются на церковнославянском, со всеми “иже”, “понеже”, “аще” и “паки”, с ятями, фитами и твердыми знаками – а стихи и проза сочиняются на современном русском. А у греков еще поколение назад было примерно так. Всё это сделало новогреческий язык изумительно прекрасным именно для филолога.

Однако мы, увы-увы, воспринимали новогреческий как некий пиджин, как сильно упрощенную, вульгаризированную версию классического языка – но не потому, что были такие дураки или снобы (нет ничего глупее рассуждений о “порче языка”), а потому, что нам вот так его преподавали. По этой же причине я особенно не старался изучать новогреческий и едва ковылял с тройки на четверку. Итоговая оценка – “хорошо”.

А когда мне не дали характеристику в аспирантуру, встал вопрос о работе. Моя любимая Галя Кулешова работала в Высшей дипломатической школе, и как раз в конце августа там срочно понадобился преподаватель греческого языка. Я решил попытаться, неизвестно на что надеясь: на первом же серьезном собеседовании мне указали бы на дверь, и я это прекрасно понимал. Наглость, конечно, несусветная.

Мне опять повезло. В то время ВДШ была в натянутых отношениях и с ИМО, и с Военным институтом иностранных языков – поэтому нельзя было попросить, чтобы со мной побеседовали Рытова или Черствый. Но я, в конечном итоге, справился, хотя весь первый курс я шел на два-три урока впереди моих студентов. Это были два болгарина, лет на пять старше меня. При первой же встрече они сказали с искренней улыбкой: “Добре, че сте млад. Страхувахме се, че ще е някой стар хитър грък” (“Хорошо, что вы молодой, а то мы боялись, что это будет старый хитрый грек”). А потом пришли другие болгары, которые и без меня великолепно знали греческий (переводчики и дипломаты). Взяв этот язык в качестве основного, они просто хотели обеспечить себе спокойную жизнь – и вот с ними-то я научился новогреческому как следует. Так что через пару лет с новым преподавателем, настоящим греком, я общался почти на равных.

А уже совсем через много лет я узнал, что Катина сетовала: “Был у меня студент Драгунский. Не хотел учиться. Едва на тройку вытягивал. Но меня вся кафедра умоляла: «Поставьте ему четверку! Он же никогда не будет заниматься новогреческим! Не надо портить парню диплом!» Я вздохнула и согласилась. А в сентябре – бац! Он преподает новогреческий в ВДШ! Просто слов нет!” У меня их тоже нет, простите меня, дорогая Катина.

В восьмидесятых она вернулась в Грецию, а умерла в прошлом году.

Кошка бытия

Я часто бывал дома у Лены Ильенковой, она жила в старом “писательском” доме в Художественном (раньше и теперь – Камергерском) проезде. Там на стене мемориальные доски Светлова и Асеева. Познакомился с ее родителями – выдающимся философом Эвальдом Васильевичем Ильенковым и с его женой Ольгой Исмаиловной Салимовой, она была доктор педагогических наук. Лена говорила, что маму на самом деле зовут Кадрия Исмаил-кызы.

Как-то за столом она вспомнила про песни Окуджавы: “Жалко, гитары нет и никто не умеет петь”. Я ни с того ни с сего стал читать Окуджаву как стихи. Это, как ни странно, оказалось красиво и необычно. Ольга Исмаиловна потом – в застолье – несколько раз просила меня почитать Окуджаву. Кстати говоря, мы нередко собирались за столом и с ребятами, и с их родителями тоже.

С Эвальдом Васильевичем я разговаривал лишь мельком. Иногда думаю: поговорил бы с ним хоть один раз как следует – и готова еще одна главка в мемуарах. Отчего же только мельком? Из-за какой-то странной (но для меня ясной) робости. Мне было нечего ему сказать. Я ведь не журналист, пришедший за интервью, и не светский дурачок, коллекционер знаменитых знакомых (“Вчера весь вечер болтали с Ильенковым о Гегеле, Марксе, ну и вообще о жизни…”). Фу.

Эвальд Васильевич, кстати говоря, увлекался Вагнером – наверное, как исследователь немецкой классической философии. Не просто увлекался – у него дома были какие-то особенные записи вагнеровских опер и, главное – огромный уникальный ламповый усилитель, который он чуть ли не сам собрал (или какой-то радиотехник собрал под придирчивым присмотром хозяина). Лена рассказывала, что ее отец очень гордится этим устройством. Она говорила мне в ответ на мою робость: “Скажи, что ты слышал про этот усилитель, что я тебе похвасталась. Попроси послушать Вагнера. Похвали, как звучит. Особенно скажи, как хорошо басы звучат. А папа сам тебе что-нибудь интересное расскажет!” Но я мотал головой.

Самое смешное: я ведь занимался философией, вел домашний семинар, мы с друзьями сначала изучали (старались изучать) Платона, потом исследовали