Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

тем сильнее обрастают. Но на факультете ходить с бородой было как-то не принято, поэтому Орел всегда являлся с досиня выбритыми щеками. Звали мы его не Володя, не Вова, а Вава.

Мы дружили. Он много раз приходил ко мне в гости, приезжал на дачу, сочинял смешные стихи-импровизации, в том числе и про меня. Упоительно рассказывал байку о старом портном-еврее, которому велели сшить костюм для товарища Ворошилова.

Вава был очень талантлив. Он заново и, на мой взгляд, лучше всех перевел “Алису” – и в Стране чудес, и в Зазеркалье. Но главное, он был поразительно одаренный и прилежный лингвист, причем лингвист вполне традиционного направления, что было особенно ценно и редко в те времена, когда был моден всякий структурализм. Он, еще студентом, написал работу по лидийскому языку, которая была опубликована в каком-то очень авторитетном международном журнале.

На первом курсе он женился на одной нашей девочке, довольно странной, как все говорили. Она была нацелена на эмиграцию. В этом нет ничего особенного, но она всех утомляла разговорами об этом, причем в одинаковом ключе: “Видите, какая машина едет, иностранная! У меня скоро такая же будет… Видите, как тетка красиво одета, явно в «Березке» брала, вот у меня скоро будет такая же куртка, такие же сапоги”. Вава с ней развелся. Она – вместе с родителями – эмигрировала. Я уверен, что это были независимые процессы. А если и зависимые, то не потому она эмигрировала, что с ним развелась, а потому с ним развелась, что собралась эмигрировать. Но в парткоме решили наоборот. Ваву стали осуждать за развод, говоря: “Это вы виноваты! Если бы вы с ней не развелись, она бы не эмигрировала”.

“Потому что я еврей!” – говорил Вава по любому поводу, объясняя все свои неудачи. Шутил, разумеется: “Я натер ногу, я поскользнулся и упал, я не успел вскочить в троллейбус, забыл дома зачетку, у меня нет денег – потому что я еврей!” Но было в этих шутках нечто тоскливое.

Жизнь оказалась к Ваве немилосердна – или же он был к ней невнимателен; какая разница? Сам он эмигрировал в середине 1990-х. Блестящий лингвист, он выпустил несколько этимологических словарей – албанский, семито-хамитский и германский – и массу статей. Преподавал в США и Канаде. Умер рано – всего пятидесяти пяти лет. Говорили, что в последние годы работал переводчиком при стариках-эмигрантах: водил их по врачам.

Саша Сахаров и Витя Манзюра

Еще две студенческие легенды начала 1970-х.

Про Сашу Сахарова, который несколько лет был моим добрым приятелем, я писал в первой книге. Вкратце: человек огромного и разностороннего таланта – лингвист, полиглот, а также композитор и исполнитель, музыкальный импровизатор и вдобавок ко всему – увлеченный хиромант: он превосходно гадал по руке (думаю, угадывая судьбу все-таки не по линиям ладони, а по характеру личности; он прекрасно чувствовал людей). Он был внуком большевика Артема (Федора Сергеева). И таким образом, сыном человека, усыновленного Сталиным. А также сыном моей учительницы английского языка, которая готовила меня к вступительным экзаменам. Добрый, бескорыстный. Образцовый бедняк. Мы приносили ему хлеб и сахар, чай и пельмени, в маленькую комнату в коммуналке на Гоголевском бульваре, где он жил один после внезапной смерти матери. Потом он неожиданно и очень ловко сбежал в Америку. Один парень, “близкий к кругам”, намекал мне, что там какая-то темная и опасная история.

* * *

Витя Манзюра был замечательным филологом. Помню его курсовую работу по берестяным грамотам. Он нашел древнерусский протокол допроса, который содержал только ответы, и реконструировал весь текст, то есть восстановил вопросы.

Еще он изучал аканье и считал, что русский язык фонематически избыточен. Многие гласные можно заменить звуком “а”. Он говорил громко и напористо: “Чта ата вса азначаат? Чта та мна рассказаваашь? На нада глапаста гаварать! Закра рат, замалча!”

Однажды он сказал мне, что открыл новую дисциплину, которая называется “авторитарная лингвистика”. Я спросил, что это такое, он ответил, что это изучение авторитарного дискурса. (Слово “дискурс” тогда уже было. Оно в России было с середины XIX века – у Лескова уж точно.) Итак, Витя Манзюра сказал, что авторитарный дискурс – это вот такое высказывание: “По газонам не ходить! Штраф сто рублей. Администрация”. Он объяснил, что в авторитарном высказывании должны присутствовать три вещи. Во-первых, какая-то инструктивно-нормативная часть, указание или запрет. Во-вторых, санкция за нарушение запрета, за неправильное поведение. И наконец, должна быть апелляция к какому-то авторитету. Лучше всего – к карающей инстанции. Вот эти три момента и делают высказывание авторитарным.

Он был небольшого роста и нереально худ; в столовой брал два, а иногда три обеда. Но ел их по-своему. Я своими глазами видел: суп, котлеты, компот; потом снова суп, котлеты, компот; и наконец – суп, котлеты, компот.

Но это всё шутки; на самом же деле его обожали товарищи, а лучшие профессора, такие как Зализняк и Панов, говоря по-старинному, прочили ему большое будущее. Потом он исчез. Я нашел в интернете лишь одно упоминание о нем – в мемуарах о совсем другом человеке. Там и фотография была – Витя Манзюра, худенький и в тельняшке. То есть он на самом деле был, он не приснился мне.

А совсем недавно его близкий друг Миша Федосюк рассказал, что многие профессора и преподаватели Витю не любили за острый язык и независимый нрав, за неожиданные вопросы на семинарах. Так что Витя Манзюра – конечно же, против своего желания – исполнил мечту декана Соколова о выпускнике филфака, который должен стать народным учителем. В аспирантуру его не взяли. Никаких влиятельных родственников и важных покровителей у него не было. Поехал по распределению учителем в самую глубокую глушь, в деревню на острове Талабск (он же остров имени Залита – в честь революционера Ивана Залита) на Псковском озере. Потом вернулся в родной город Краснодар, написал одну за другой две кандидатские диссертации, но ни одну не защитил – потерял интерес к теме. Тяжело болел. Был одинок. Осталась от него книга по истории краснодарского трамвая.

Семиотика

На филфаке была “Проблемная группа по семиотике” под руководством Александра Григорьевича Волкова. Тогда сами слова “семиотика” и “знаковые системы” были очень модны: Лотман, Тартуский семиотический кружок и журнал “Труды по знаковым системам”. От этого у многих молодых филологов слегка подкруживалась голова – как у меня от слов “Скрипторий Студийского монастыря в Константинополе”. Семиотика – помимо своего научного смысла – была вдобавок прекрасным бегством от надоевших шаблонов советского литературоведения и