Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

выпало. Я каюсь, но что толку – никого уж не вернешь, ничего не воздашь и не искупишь. Это не попытка самооправдания. Это бессильно опущенные руки.

* * *

Диплом я писал, расположившись в нашей квартире на Каретном Ряду. Приходил из отдела рукописей Исторического музея с новой порцией материалов – и тут же вбивал их в текст.

Гася обижалась, что я работаю “в квартире своей мамы”, а не “у нас дома”, как она настойчиво говорила. И что такой выбор рабочего места ей кажется странным и не совсем приятным. Я объяснял ей, что всё дело в экономии времени: от Исторического музея до Каретного Ряда гораздо ближе, чем до ее дома; я правду говорил.

Мой диплом был по текстологии, то есть бесспорно филологический. А Миша Бибиков писал свой диплом под руководством Александра Петровича Каждана, и его работа была скорее по истории. Это был анализ писем Михаила Хониата, в которых Миша отыскивал подробности того, что такое византийская прония. Если попросту – это нечто вроде пенсии в виде пожизненного, а иногда и наследственного права управлять каким-то куском территории и даже взимать налоги с проживающего там народа. Этот, выражаясь по-западному, бенефиций давали чиновникам или военным за важные заслуги. В общем и целом – всё понятно, а если конкретно – там была масса неуточненных моментов, в которых Миша и разобрался.

Дипломная работа Миши Бибикова была просто великолепная, но председатель нашей экзаменационной комиссии Исай Михайлович Нахов решил его немножко попугать. “Собственно говоря, – сказал он, – даже не знаю, как нам быть. Ведь это не филологическая работа, а историческая. Поэтому на филологическом факультете защищать такой диплом даже как-то странно и непонятно, и я вообще не знаю, что нам делать, я в растерянности”, – и так далее и тому подобное.

Какой ужас. Я понимаю, если бы такой наскок был сделан на какого-нибудь злостного двоечника или на диссидента и антисоветчика. Прекрасный способ загубить человеку жизнь и карьеру. Сказать: диплом у тебя замечательный, но извини, совсем не про то, иди-ка ты на истфак защищаться. Но Миша-то тут при чем? Он был, кстати говоря, круглый отличник и ни в чем эдаком никогда не замечен. За секунду перебрав все варианты, я не нашел в Мишиной студенческой биографии ничего, за что человек из парткома мог бы зацепиться. И поэтому сразу успокоился, потому что понял: Исай Михайлович это сказал просто чтобы слегка поиздеваться. Чтобы холодный пот на секундочку прошиб.

Тут же все заголосили – и Каждан, и Игорь Чичуров, и Фонкич, и даже я что-то возмущенное пропищал. Типа: “Ну раз так, тогда и мне не надо!” Но Исай сказал: “Всё-всё-всё, я просто поделился с вами своими размышлениями. А так оба диплома, конечно, блестящие. Мы ставим вам отлично”. И члены экзаменационной комиссии, или как она там называется при защите диплома, покивали головами. “И даже рекомендуем ваши дипломы к частичному опубликованию в «Вестнике Московского университета»!”. Как мне потом объяснили, это была чисто ритуальная фраза. Ни о какой публикации, разумеется, речь не шла. Просто похвалить.

Наступил торжественный момент. Исай Михайлович своей рукой вписал в ведомость “отлично”, расписался, передал ее членам комиссии, они расписались тоже. Уф! Ура! Мы с Мишей Бибиковым защитились! В том году на нашей кафедре было только двое выпускников, поскольку Валя Асмус снова захворал и взял академический отпуск. “Миг вожделенный настал, окончен наш труд многолетний”.

И тут в дверь постучали.

“Да, да, войдите!” – сказал Исай Михайлович. Дверь открылась, и всунулась голова нашей инспекторши курса – это была довольно молодая женщина, почему-то крашенная в седину. В руках у нее были какие-то бумаги. “О! – сказал Исай Михайлович. – А вот и вы. Возьмите ведомости. Поздравьте наших выпускников”. Она хмыкнула, взяла ведомости и сказала мне: “Драгунский, на минуточку”. Я вышел за дверь. Эх, забыл ее имя-отчество. Ну, назовем ее Елена Ивановна. “Да, Елена Ивановна, весь ваш”, – сказал я, пунцовый от счастья. “Что краснеешь? – сказала она на “ты”. – Стыдно, небось?” – “Нет, – сказал я. – Ни капельки. А что такое?” Тогда она сунула мне в нос какой-то листок, потыкала в него пальцем и сообщила, что у меня, оказывается, есть еще хвост за четвертый курс, и поэтому меня по всем правилам не должны были допускать до защиты диплома.

Как в кино!

А вот представить себе, что она поймала бы Нахова в коридоре или зашла бы на защиту и сказала бы: стоп, стоп, стоп, пускай он сначала досдаст марксистко-ленинскую эстетику. Интересно даже, что было бы. Вернее, совсем неинтересно. “Я зайду к вам попозже”, – нагло сказал я и повернулся к ней спиной. Меня уже ждал Миша Бибиков. Мы сначала пожали друг другу руки, потом обнялись-поцеловались и пошли немножко предварительно выпить, потому что большую дипломную пьянку он заранее запланировал устроить у себя дома.

* * *

К Елене Ивановне зайти я не забыл. Потом позвонил ей, как она велела, через два дня в девять часов утра – на работу, в учебную часть. Звонил из постели моей любимой Гаси. Елена Ивановна сказала: “Не вешай трубку, я сейчас позвоню Семену Семеновичу”.

Семен Семенович был профессор как раз по эстетике. Гольдентрихт была его фамилия. Студенты произносили ее с сильным немецким акцентом, вот так: “Гольдентрришшьт”. Лера Валуева говорила, что он на самом деле полковник известного ведомства – но думаю, это не так. Он сидел с 1948 по 1954 год – скорее всего, за “космополитизм”. Знал я его еще с первого курса, когда ходил к нему на кружок эстетики. Был и такой у нас на факультете. Там были в основном девушки. Разговор шел очень сумбурный. Мне только запомнилась фраза Семена Семеновича: “Возражайте мне, прошу вас, возражайте! Но только возражайте концептуально! Да, именно концептуально!” Он с какой-то сладостью повторял это слово.

Потом, на втором курсе, я сдавал ему зачет по историческому материализму. Пошел последним, потому что народу была толпа и очень много пересдач. Я надеялся, что профессор будет усталый и от этого снисходительный. Хотя, конечно, побаивался, потому что некоторые от усталости свирепеют. Однако действительность превзошла самые радужные мои ожидания. Я подошел к столу, за которым сидел действительно сильно утомленный Семен Семенович и перебирал оставшиеся экзаменационные билеты. Протянул руку, широким жестом приглашая меня взять любой из этих бумажных прямоугольников. Жестом левой руки, что немаловажно. Потому что с его запястья на кисть соскользнули большие тяжелые часы. Он взглянул на циферблат, негромко выругался и сказал мне: “Послушайте, сейчас