Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

действительно без пятнадцати пять?” Я посмотрел на свои и сказал: “Даже без четырнадцати”. – “Вот черт! – сказал профессор. – Как ваша фамилия? Драгунский? Где вы тут в ведомости? Ну что же, Драгунский, я вас помню, вы на семинарах очень хорошо занимались, ставлю вам автомат. Зачетку давайте!” Поставил росчерк, подхватил портфель и убежал. Наверное, он куда-то страшно опаздывал и просто забыл о времени, принимая зачеты у бесчисленных хвостистов. В общем, сплошное везение. Даже страшновато. Поликратов перстень, сами понимаете. Греческая легенда об удачливом царе, в пересказе Шиллера, в переводе Жуковского. “Судьба и в милостях мздоимец: какой, какой ее любимец свой век не бедственно кончал?” В итоге счастливого Поликрата враги казнили лютой казнью.

Но везение никогда не прекращалось в моей бедовой жизни.

Итак, я слышу, как Елена Ивановна по другому аппарату разговаривает с Семеном Семеновичем Гольдентрихтом и объясняет ему: этот паскудник Драгунский уже защитил диплом, комиссия уже подписала ведомость, так что делать нечего. “Надо ему поставить оценку. Нет, конечно, не пятерку, но уж и не тройку, пожалуйста”. Я догадался, какая оценка бывает между тройкой и пятеркой. Хорошо, пусть будет “хорошо”! О, как вы добры и великодушны, милая Елена Ивановна! Другая бы сказала: “Поставьте этому сукину сыну трояк и дайте ему пинка под зад!” Завершив разговор с профессором, она подняла трубку со стола и продиктовала его домашний адрес, куда я должен ехать. Разумеется, предварительно заскочив на факультет за ведомостью. “И побыстрее, – прорычала она, – побыстрее, побыстрее”.

Я, даже не умывшись, живенько натянул брюки и свитер и помчался. Поехал на такси по обоим адресам, хотя денег было совсем мало, но сказано же – побыстрее. Схватил у Елены Ивановны ведомость, бросился вниз и минут через десять уже звонил в дверь профессора Гольдентрихта, благо жил он тоже где-то рядом. То ли на Вернадского, то ли на Ломоносовском.

Гольдентрихт отворил дверь. Он был босиком, в трусах и в майке. Судя по его встрепанным волосам, бледному лицу и кругам под глазами, а также по запаху перегара, он мучился жесточайшим похмельем. Он провел меня на кухню, долго пил воду, но потом, очевидно, решил, что просто поставить мне в ведомость “хорошо” и расписаться будет как-то неприлично. И поэтому полчаса, не меньше, разговаривал со мной – да, представьте себе – о марксистко-ленинской эстетике. Он всё время пил воду, отдувался и громко икал. “Маркс сказал, что художественным символом феодального общества является ветряная мельница. Вы меня поняли?” – “Да, да! – сказал я, – Конечно, понял. Кругом мельницы, – вторил ему я. – Голландские пейзажи, и английские тоже”. – “И Дон Кихот! – продолжал он. – Дон Кихот ведь тоже боролся с мельницами. Тут ведь есть какой-то особый смысл”. – “Да, да, – кивал я. – Конечно. А не кажется ли вам, Семен Семенович, что борьба Дон Кихота с ветряными мельницами – это атака на эстетику феодализма?” – “Занятно! – воскликнул Семен Семенович. – Весьма концептуально! Но, разумеется, атака не со стороны буржуазных художественных форм. Буржуазии тогда еще не было, тем более в Испании. Это внутренний кризис феодальной эстетики! – обрадовался он, встал, налил себе пятый, наверное, стакан воды из-под крана. Выпил. Икнул. – Об этом стоит поразмыслить. А вот эстетическим символом капитализма, сказал Маркс, является, разумеется…” – “Фабричная труба!” – сказал я. “Ну, отчасти, – согласился Семен Семенович. – Маркс писал, что паровая машина. Но в общем-то, большой разницы нет. Но вот что станет эстетическим символом нашей эпохи? Неужели атомный гриб?” – “Не дай бог!” – я всплеснул руками. “Ну тогда электронно-счетная машина!” – сказал он. “Вот именно! – обрадовался я. – Совсем другое дело!” – “Давайте ведомость, – вздохнул Семен Семенович. – Я бы, конечно, с удовольствием поставил вам пятерку. Но, вы знаете, как-то неприлично”. – “Ерунда! – воскликнул я. – Подумаешь!” – “Нет, нет, нет, – грустно сказал он. – Мы с Еленой Ивановной уже договорились”.

Такси я, разумеется, отпустил. А то бы вообще не знаю, как рассчитывался. А когда приехал домой, то есть к Гасе, в ее квартиру, то увидел, что она ждет меня в постели, и это было прекрасно.

Словарь П – Я

П

Парикмахерская

Записывались на определенный час только в дорогие салоны красоты. В обыкновенных парикмахерских стриглись в порядке живой очереди. Иногда приходилось ждать подолгу. Стригли всухую, голову не мыли ни до, ни после. Разве что в женском зале, в ходе длинной и сложной процедуры завивки и окраски. А мужчине – чик-чик, и пошел, на ходу вытряхивая волоски из-за воротника. Стрижка стоила сорок копеек (самое дешевое пиво – 37 коп. с посудой).

“Пива нет!”

Самые неприятные слова, особенно воскресным утром, когда после субботней встречи с друзьями бежишь к пивному ларьку хоть чуточку освежиться, а там на закрытом окошечке висит это гадкое заявление.

Пишущая машинка

Устаревшее приспособление, объединяющее текстовой процессор и множительный аппарат. В машинку вставляли четыре или пять листов бумаги, прослоенные так называемой копиркой, и печатали буквы, слова, строки, абзацы, страницы и целые статьи, рассказы, повести и романы. На первом листе текст получался яркий, на втором – чуть тусклее, на пятом – уже едва-едва.

Поезд

Запах вокзала. Запах креозота, которым пропитывают шпалы, – он составлял более половины букета. Запах перегорелого масла в колесных буксах. Запах дыма из кипятильников, которые стояли в каждом вагоне, – это были сложные приспособления, работавшие на древесном угле; сейчас воду греют электричеством. И наконец, запах вокзальной толпы, аромат зала ожидания – смесь пота и одеколона, вчерашней котлеты и крепких папирос. Люди сидели и спали, ели и переупаковывали кладь на длинных желтых деревянных диванах. Кому не хватало места, то и на полу. В основном это были транзитные пассажиры, те, кто ехал из Львова в Томск или из Мурманска в Одессу через Москву. На вокзале казалось, что вся Россия снялась с места и куда-то едет.

Поездов было очень много, но билетов все равно не хватало. Путешествие начиналось с того, что надо было загодя достать билеты. Конечно, любой желающий в итоге уезжал. Не на этом поезде, так на другом, не сегодня, так завтра, не в нормальном купейном, так в шумном общем вагоне – или наоборот, в слишком дорогом спальном. Но обычные, не склонные к приключениям люди все-таки предпочитали прийти на вокзал с билетом в кармане, а не толкаться у кассы, ожидая, когда “выбросят бронь” (то есть начнут продавать билеты, которые до последнего момента держали для начальства), и не совать проводнику деньги, чтобы он пустил в вагон на