Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Все возмущенно завздыхали и стали сверкать на меня глазами. Вот ведь, один выпендрился, а всем теперь страдать. “Валентин Иванович! – чуть не закричал я. – Давайте наоборот, давайте вы всем поставите зачет, а я к вам приду, когда скажете, на пересдачу”. – “Договорились”, – сказал он. Быстро расписался у всех в зачетках, а мою продолжал держать в руках. Все от греха подальше выбежали в коридор, а я остался один. Мы с ним минут пять поговорили о Юрии Трифонове, и он меня отпустил. С зачетом, разумеется.

Я вышел. В коридоре было уже пусто. Я шел и думал, что это очень плохой знак. Потому что Мише Бибикову, а также прилежным девочкам-слависткам интересна их специальность. Им важно и интересно то, что они сейчас изучают, а не какая-то посторонняя хрень. А мне, выходит, важна и интересна всякая хрень. Нет, я не хочу сказать, что Трифонов и Катаев и вообще перипетии современной советской литературы, журнальные битвы и критическая полемика – это хрень. Нет, конечно, это очень серьезные вещи. Но – не для меня. Я-то, по всем правилам, не должен этим интересоваться. Я-то должен был оттарабанить пять минут про то, что Владимир Маяковский – великий советский поэт, или Сергей Есенин прошел путь от идеализации патриархального крестьянства к пониманию необратимости перемен на селе, и потом выкинуть из головы это к чертовой матери. И снова нырнуть в свои манускрипты и инкунабулы – но нет.

Как ни смешно, этот вопрос меня очень сильно обескуражил. Я даже на какую-то капельку почувствовал себя почти что предателем или лицемером. Или “мальчиком из хорошей семьи”, которого запихнули получать хорошее образование, а на самом деле ему интересно что-то другое. Но при этом моя любимая “идентичность книжного червя” во мне была очень крепка, она никуда не делась. Ничего не понятно.

Аза Алибековна Тахо-Годи

В древнегреческом языке звуки различаются по долготе и краткости. Об этом говорят названия некоторых букв – “омега” и “омикрон”, то есть “о большое” и “о маленькое”. Само ударение – не силовое, а музыкальное, обозначается не громкостью, а подъемом тона. И более того, эти подъемы тона тоже разные – ударение бывает “острое”, “тупое” и “облеченное” (как бы “окутанное” или “изогнутое”). Разумеется, сейчас все филологи, читая по-гречески вслух, используют силовое ударение и не отмечают долготу. А вот наша завкафедрой Аза Алибековна умела читать греческие стихи с музыкальным ударением и с долготой. Она показывала нам, как по-настоящему звучали знаменитые стихотворения “Черепаха” и “Ласточка”, и это было поразительно красиво.

А вот смешной случай.

Мы читали “Илиаду”. Мы – это Миша Бибиков, Валя Асмус и я. Аза Алибековна объясняла нам что-то насчет реликтов родового строя в сюжете гомеровской поэмы и сказала: “Вот здесь уместно вспомнить Ленина…” Наверное, она хотела привести какую-то благонадежную цитату. Времена были такие. Ведь даже в книге Алексея Федоровича Лосева “Гомер” была глава “Задачи марксистско-ленинского изучения Гомера”.

Но тут зазвонил телефон. Занимались мы в крохотной комнатке кафедры классической филологии, она же кабинет завкафедрой. Аза Алибековна сняла трубку, о чем-то быстро поговорила и снова обернулась к нам. Очевидно, забыла про Ленина. “Читайте, Денис!” – сказала она. Но Асмус не забыл: “Аза Алибековна! – очень вдумчиво спросил он. – Вы нам сказали, что тут уместно вспомнить Ленина. А почему? В связи с чем?” – “Ах, Валентин! – взмахнула рукой Аза Алибековна. – Ленина всегда уместно вспомнить!”

Клара Петровна Полонская

С ней мы читали римские комедии – Плавта и Теренция.

На большой перемене у нас иногда были летучие заседания факультетского комитета комсомола. Однажды мы слишком заболтались. Возможно, у большинства ребят были свободные пары. Но я опоздал на занятия к Кларе Петровне Полонской – всего минут на пять, не более, но занятие уже шло. “Можно, Клара Петровна?” – “Проходите. А в чем, собственно, дело?” Я гордо ответил: “У нас было срочное заседание комитета комсомола”. Клара Петровна вздохнула и сказала: “Эти хунвейбины совсем распоясались”. Фраза чрезвычайно смелая – обозвать родных комсомольцев таким неприличным китайским словом. С Китаем тогда были ужасные отношения, про Китай что ни день в газетах печатали обидные политические фельетоны. Но вообще у нас на филфаке почти не было страха сболтнуть лишнего. Мы чувствовали себя почти свободно. Может быть, из-за нашего тогдашнего двоемыслия.

Мария Георгиевна Лопатина

С ней мы читали Вергилия и Горация, а также проходили спецкурс “Народная латынь”. Мария Георгиевна прожила девяносто четыре года и умерла в начале 2025-го. Она была прекрасным знатоком латинских текстов, отличным грамматистом и, главное, добрым и внимательным педагогом. Кажется, она вообще не ставила двоек, но сама ее мягкость заставляла подтягиваться. Я никогда не думал, не подозревал, что она как-то особенно хорошо ко мне относится. Но недавно я узнал такую историю.

В 1973 году партком отказался дать мне характеристику в аспирантуру – я писал об этом в самом начале. Там были свои причины: меня безосновательно заподозрили в стремлении эмигрировать. Но для широкой партийно-комсомольской массы надо было придумать что-то политически нейтральное. Решили так: “Помните, у Драгунского на первом курсе был скандал на картошке? Он устроил драку, набил кому-то морду. Он хулиган, его нельзя пускать в аспирантуру. А то, понимаете ли, придет на семинар в академическом институте и устроит мордобой, опозорит наш факультет”. Это было полной чушью – никаких драк я не устраивал, никому морду не бил.

Об этом мне рассказала одна наша аспирантка, которая была на том заседании. А Мария Георгиевна Лопатина была куратором нашего курса.

Вот ее и спрашивают: “Что вы можете сказать о студенте Драгунском и о его недостойном поступке?” – “Я впервые об этом слышу”, – ответила Мария Георгиевна. “Но это же факт!” – соврал какой-то член парткома. “Допустим, – сказала она. – Но если Денис Драгунский кому-то дал по морде – значит, за дело!”

Спасибо, дорогая Мария Георгиевна.

Заюнчковский и Сидорин

На втором курсе со мной вдруг захотел встретиться некий доцент Заюнчковский, Юрий Петрович. Мы сели в пустой аудитории. Он спросил меня, чем я увлекаюсь, чем занимаюсь, не хотел ли бы я выучить какой-нибудь новый редкий язык. “Например?” – спросил я. “Ну, например древнеисландский”. – “Нет, не хотел бы. Это для германистов”. Так мы перебирали разные редкие языки, пока Юрий Петрович не признался – он собирает румынскую группу. Румынский язык на филфаке никогда специально не изучали, и вот наконец появилась такая возможность. Он мне долго рассказывал о том, какой румынский язык замечательный, интересный и какое это широкое поле для языковеда и