Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

– спросил он. “А на Маяковку. Там всегда девчонок полно”. Оделись, хватанули по стопке на посошок и в путь. Холод был жуткий и ветер. Колкий снег прямо в лицо. Но мы все-таки дошли до Маяковки, обошли вокруг памятника, убедились, что никаких девчонок нет, впрочем, и мальчишек тоже, и даже машины не ездят, и постовые не свистят. Вымерший снежно-ветреный город. Мы пошли домой. “Зато прогулялись”, – сказал Бибиков. “Да, – сказал я. – И протрезвели к тому же”. – “Ну раз так, давай добавим перед сном”.

Прогульщики

На четвертом курсе нас в группе осталось трое: Валя Асмус, Миша Бибиков и я. Это было прекрасно – читать древних авторов и слушать лекции по исторической грамматике в такой маленькой компании. Когда нас было двое, то преподаватели морщились, но занятие проводили. А уж если только один приходил – отменяли.

На четвертом курсе у нас появился предмет “Введение в классическую филологию” (кстати, так назывался учебник уже покойного к тому моменту Радцига), читал Исай Михайлович Нахов. С этим предметом получился вполне понятный парадокс. “Введение”, разумеется, надо читать в самом начале университетского курса – на то оно и введение. Рассказать о языке, литературе, мифологии, истории, политическом устройстве, социальной структуре, каких-то особенностях повседневной жизни Греции и Рима. Чтобы студент в общих чертах представлял себе, что ему предстоит изучать. Но, чтоб этот курс усвоить, студент должен знать хотя бы что-то о греческом и латыни, о Гомере и Вергилии, о Зевсе и Юпитере, о Персидских и Пунических войнах, о республике и полисе и так далее – иначе каждое слово из “Введения” потребует долгих объяснений. Замкнутый круг! В общем, на четвертом курсе нам было скучно слушать лекции Исая Михайловича – нам казалось – только казалось! – что мы всё это уже изучили вдоль и поперек. Хотя он очень интересно рассказывал о политических учреждениях Греции. Но мы относились к этому легкомысленно, потому что все трое, включая Валю Асмуса, считали себя скорее византиноведами, чем античниками. Правда, мы с Мишей были скорее историки, а Валя – скорее теолог.

Вдобавок Исаю Михайловичу выпало читать с нами Гомера, а именно “Одиссею”. “Илиаду” мы уже читали с Азой Алибековной, и нам казалось, что Гомера мы получили достаточно. “Satis superque!” – шептались мы. Мы филонили, мы неважнецки готовились. Исай Михайлович сердился. “То, что я от вас требую по Гомеру, это minimum minimorum!” – он даже слегка повышал голос.

Бывало, что кто-то из троих заболевал. Оставалось двое. Эти двое кидали жребий. Кому-то выпадало удрать. Оставшийся представал перед очами Исая Михайловича, изображая неловкость и сожаление по поводу возникшей ситуации. Исай Михайлович говорил: “Что ж поделаешь! Идите!” – “А может быть, все-таки позанимаемся?” – “Нет, нет, нет”. Удравший дожидался товарища у метро “Университет”. Там рядом со входом был пивной ларек, зимой на электроплитке всегда стоял чайник с горячим пивом, и тетенька в белом халате подливала его в кружки. Теплое пиво отвратительно летом, но целительно в мороз!

Конечно, прогуливать стыдно. Конечно, надо было пользоваться любой возможностью учиться, надо было брать у преподавателя всё, что он мог дать, и не вертеть носом, что, мол, Гомером мы уже обчитались. Но чего уж теперь! Что было, то было. Утешает, однако, что мы, бессовестные прогульщики, все-таки не пропали – ни Миша, ни Валя, ни я. Но пример с нас брать не надо!

Стрикусы. Либан

Еще один легендарный человек читал нам древнерусскую литературу – Николай Иванович Либан. Более полувека он был просто преподавателем – кажется, без ученой степени. Зато он был учителем таких выдающихся литературоведов и критиков, как Марк Щеглов, Владимир Лакшин, Станислав Рассадин, Мариэтта Чудакова, Сергей Бочаров, Георгий Гачев, Лев Аннинский, Лев Соболев (с пятерыми из них я был знаком). Николай Иванович читал очень мягко – вот иного слова не подберу, – и это было прекрасно. Он нежно проникал в материал своих лекций, а лекции проникали в нас, и голос у него был мягкий, и улыбка добрая.

На зачете мне досталось “Слово о полку Игореве”.

Разумеется, после общей характеристики (сюжет, идея, образы, а также история находки памятника) я заговорил о темных, малопонятных местах текста. Конечно же, я сосредоточился на этих чертовых “стрикусах”. Вот эта строка: “Утръ же воззни стрикусы отвори врата Новуграду разшибе славу Ярославу скочи влъкомъ до Немиги съ Дудутокъ”. Всё понятно, что сделал Всеслав. Утром что-то там вонзил, взял штурмом Новгород, победил Ярослава и быстро продвинулся в направлении реки Немиги. Осталось понять, что такое стрикусы. То ли от древнего немецкого слова “Streitaxte”, что-то вроде пики или бердыша. Или от русского слова “стрекать” (“обстрекался крапивою”; “стрекало” – палка погонщика быков, по латыни stimulus) – то есть нечто остроконечное, ранящее. Наверное, стенобитное орудие? Раз он их “вонзал”? Кстати, в разных рукописях, точнее, в поздних копиях – писали то “воззни”, то “вознзи”. Но я прочел в “Текстологии” Дмитрия Сергеевича Лихачева – со ссылкой на Романа Якобсона, – что тут всё дело в неправильном разбиении текста на слова. Надо читать “утръже воззни с три кусы – отвори врата Новуграду…” или “утръже воззни – с три кусы отвори врата Новуграду…”. То есть никакого “утра”, а прошедшее время от глагола “утръзати” – то есть “ухватывать”. “Воззни” – “везения, удачи”. Ухватил удачу. И далее. Либо “ухватил три куска удачи” или же “ухватил удачу – с трех попыток взял Новгород”. В любом случае загадочные “стрикусы” – это “с три кусы”.

Николай Иванович выслушал меня и тихо рассмеялся. “Что такое? – растерялся я. – Вы думаете, это всё чепуха? Но это же по Якобсону и Лихачеву…” – “Что вы, что вы! – он продолжал улыбаться. – Просто я посмотрел на вас, и сразу понял: если этого спросить про «Слово о полку Игореве», он непременно расскажет про «стрикусы». Так оно и вышло”. Какое-то клеймо, черт знает. Клеймо интеллектуального выпендрёжника, и если девочкам это нравилось, то опытнейший Николай Иванович просто посмеялся.

Но это меня не утихомирило.

Советская литература. Фатющенко

Наряду с античностью мы должны были изучать и современную литературу. Но, насколько я помню, у нас не было так называемой зарубежки. Никакой. Ни средневековой, ни классической, ни современной. С одной стороны, конечно, жалко. Общий взгляд необходим. Но, с другой стороны, получалась довольно странная вещь. Если взять все программные книги, то есть романы, которые необходимо прочитать тому, кто сдает зарубежку, то получалось примерно по пятьсот страниц в день. Разумеется, в том гипотетическом случае, если студент не читал ни Диккенса,