Семь моих смертей - Ефимия Летова

Наверное, я заболела. Или попыталась впасть в зимнюю спячку, точно барсук.

Моих сил хватило только на то, чтобы задуть свечи.

…

Глаза сами собой распахнулись. Темнота. Тихо. Видимо, я всё-таки уснула, и вот уже совсем стемнело, и никто ко мне не пришёл, не разбудил, не потревожил. Наверное, уже и не придёт. Ривейн почувствовал – не мог не почувствовать – моё охлаждение, отторжение, мою тоску. И ничего не предпринял. Возможно, он осознал, что желанного наследника ему не получить, а следовательно, его время в Гартавле подходит к концу. Возможно, он с этим смирился. На самом деле так даже лучше: если он просто, без борьбы, уйдёт с политического поля, может быть, Брук и Каллер оставят его в покое?

Смазанные петли двери не скрипели, в коридоре неожиданно также оказалось темно, и только порыв ветра дал мне понять, что дверь открылась, и на пороге стоит какая-то тёмная фигура. Я почти не видела её – чувствовала. Ни рост, ни вес, ни пол визитёра не могла определить, в глазах стояла дымка.

Ривейн всё-таки пришёл? И стоял в темноте, бесстрашно, изучая меня холодным, режущим, колющим взглядом?

Не он.

А кто же тогда?

Закричать, позвать на помощь?..

Часть 2.

В этот момент я услышала отдалённый голос Свартуса:

- Эй, кто погасил свечи?! – и морок исчез. Человек, кем бы он ни был, растворился в темноте коридора.

Дверь бесшумно закрылась.

Похолодевшими руками я вытерла вспотевший лоб. Страх без следа прогнал апатию, я вскочила, заметалась по комнате. Свечи в коридоре очевидно уже зажгли, раздавались едва уловимые шаги, приглушенные голоса. Я стянула помявшееся со сна платье, накинула найденный наощупь халат, домашние туфли и вышла, щурясь от обжигающего света, на самом деле, довольно тусклого.

Свартус, Гравиль и ещё какой-то бородатый стражник, чьего имени я не знала, бросили на меня короткие взгляды – и тут же дружно отвели глаза. Вид у меня был донельзя предосудительный, халат тонкий, почти прозрачный, но искать платье в темноте после мгновения пережитого ужаса я была не в состоянии, как и дожидаться Далаю или горничных.

Охрана топталась за спиной, не зная, за что больше огребёт: за то, что отпустила меня одну, или за то, что отправилась со мной, созерцая все прелести жены Его превосходительства. Я шла к регенту и думала о том, что если застану у него Фрею, выброшусь из окна и закончу с этим всем. Или выброшу из окна её – по настроению.

Я шла, не зная, чего хочу, сколько сейчас времени, чем всё это закончится, – и вдруг увидела его, выходящего из своих покоев. Как это ни смешно, но Ривейн тоже был в тонком домашнем халате поверх брюк и выглядел так, словно и его подняла с постели неведомая сила. Он недоумённо посмотрел на меня, а потом в несколько шагов оказался рядом, обхватывая за плечи, потянул к себе.

Канцлера в спальне не оказалось. И Фреи тоже.

Судя по всему, время перевалило за полночь. Но в комнате регента было ожидаемо светло, и от этого мне стало и легче, и ещё более неловко, чем обычно.

- Ана, что случилось? Почему вы в таком виде?! Вы же полуголая! Куда вы отправились?

- Мне… Мне приснился плохой сон. И я пошла к вам, – наверное, это звучало очень глупо и очень по-детски. – Видимо, не вовремя. Вы куда-то собирались…

- Ана, два часа ночи!

- Но у вас были какие-то…– я не смогла выговорить «дела» и замолчала на полуслове.

- Чаю? Вина? Может быть, позвать лекаря?

Помотала головой.

- Вы собирались идти, а я вам помешала. Вы… вы можете посидеть со мной несколько минут? Не хочу вас задерживать, но…

- Ана, я только что освободился и пошёл к вам.

- Ко мне?!

Кажется, если бы Ривейн признался, что он и есть неведомый Каллер, я бы удивилась меньше.

- Почему ко мне?!

- Мне сообщили, что вы неважно себя чувствуете. Я хотел убедиться, что всё в порядке.

Он опустился на стул, обхватил руками меня за талию и прижал к себе, упираясь щекой в живот. Тёплое, уютное прикосновение.

- Останьтесь, – сказал Ривейн. – Без вас отчего-то трудно заснуть.

- Боюсь, сегодня я не очень-то… – замялась я, но он меня понял.

- Всё в порядке, Ана. Я тоже не племенное животное для обязательной случки по регламенту, хотя вы, похоже, в это и не верите. Может быть, всё-таки вина?

- Чаю.

Он знал, что я не смогу уснуть, если будет слишком светло, и сам задул большую часть свечей. Мы выпили приготовленный кем-то из вечно бдящих слуг чай, горячий и сладкий, а потом легли в кровать, не раздеваясь. И Ривейн обнял меня за плечи, так, что моя голова легла на его плечо. Пальцы поглаживали вплетённые в волосы тесёмки. Марана любила распущенные пряди, и сначала я так и ходила, но постепенно вернулась к прежним привычкам.

Сон с меня слетел начисто, но я лежала с закрытыми глазами, стараясь делать вид, что сплю. Как же хорошо и почти спокойно… Как давно я ни с кем вот так не лежала, разве что с братьями, постоянно вертевшимися, суетливыми, словно бы сплошь состоявшими из острых локтей и коленей. Сейчас можно было прижаться к тёплому боку Ривейна, к его руке, и не бояться никаких тёмных теней в дверных проходах. Можно было позволить себе расслабиться, отогнать чёрные мысли, точнее, загнать их поглубже в илистое дно души, я столько раз это делала. Можно было снова уснуть… но сон не шёл и не шёл, и тревога снова начала поднимать свою змеиную голову, а мягкие поглаживания Ривейна, свидетельствующие о том, что и он бодрствовал, сбивали с толку. Он потянул меня за прядь волос, и я сделала вид, что только что проснулась.

- Извините, – виноватым Ривейн не выглядел. Напротив: словно только того и ждал, приподнялся и принялся расплетать ленточки в волосах.

- Раньше вы предпочитали шпильки.

Это было так интимно. И в то же время так естественно. Словно… словно происходило уже не в первый раз и, конечно, не в последний. Спим в одной кровати, просыпаемся вместе, и он вот так вот мило ухаживает за мной. А где-то поблизости стоит деревянная детская кроватка, и в ней спит наш ребёнок. Любимый, просто потому