Семь моих смертей - Ефимия Летова

мыслями, я села за письменный стол камердинера, достала перо, открыла чернильницу и бездумно вывела:

«Вердана Холл»

Посмотрела несколько секунд на два этих крамольных несовместимых слова, резко смяла бумагу. Ну, вот. Теперь надо придумать, куда её надёжнее всего выбросить. Кажется, под столом была корзина для бумаг…

В тот самый момент, когда я полностью скрылась под столом, согнувшись над корзиной, открылась дверь, и я услышала голос Ривейна:

- Иди сюда.

- Ваше пре…

- Тихо. У меня мало времени.

Шаги, скрип открывающейся и закрывающейся двери в спальню.

Голос Ривейна и женский голос, который был прекрасно мне знаком. Фрея.

Глава 35. Почти признание

Вечером прихожу к Ривейну сама. Он у себя, сидит за своим идеально прибранным столом, и что-то пишет, перо поскрипывает. В камине трещит огонь, многочисленные подсвечники зажжены. Моя тень пляшет на стенах. Канцлер дремлет на коврике. При моем вторжении он приподнимает одно ухо и приоткрывает один глаз, но тут же опять погружается в крепкий собачий сон без сожалений, страхов о будущем и сомнений в каждом сделанном шаге.

Мне бы так.

- Добрый вечер, Ана. Что-то случилось?

Не отвечаю.

- Я не навестил вас сегодня, поскольку… – он замолкает, потому что я уже подошла к нему, близко, слишком близко. – Ана, всё в порядке?

Нет, всё не в порядке, нисколько. Судя по всему, у меня помутился рассудок. Слишком долго моя жизнь была наполнена страхом, яростью, абсурдом и безнадёжностью. Вот я и не выдержала.

Ничем иным я не могу объяснить свой безумный поступок.

Я медленно опускаюсь перед ним на колени, глядя ему в глаза.

- Ана, вы что делаете?

- Вы сами, – мой голос срывается на хрип, – вы сами говорили когда-то, что мы можем доставить друг другу… удовольствие. Я пришла, – накрываю ладонью его пах, медные пуговки холодят разгорячённую кожу. – Я пришла к вам для этого.

Ривейн всё ещё не двигается.

- Я пришла, чтобы вы не пригласили никого другого в эти дни, – обречённо договариваю я. – Другую. Не зовите другую. Пожалуйста. Я справлюсь сама.

Если он прямо сейчас вызовет целителей, я буду ему только благодарна, потому что со мной определённо что-то не так.

- Ана, – он, кажется, тоже растерян, только управляет собой куда лучше меня. – Ана, что вы несёте, какая другая, я и не собирался никого… Ана, остановитесь. Вы не обязаны это делать, если не хотите. Вы…

- Но я хочу. Я… скучала по вам.

От стыда не умирают, ещё никто никогда не умирал, но, возможно, я стану первой. Я тихонько сжимаю пальцы, не отрывая взгляда от его лица.

Треск поленьев в камине.

Я расстёгиваю крошечные металлические пуговицы.

Всё стало невероятно отчётливым: звуки, запахи. Чуть солёный и терпкий вкус его напряжённой плоти во рту. Шелковистость горячей кожи. Паутина чуть выпуклых вен.

Ривейн закрывает глаза. Я люблю, когда он закрывает глаза в такие моменты, потому что он выглядит мягче и уязвимей. Ближе ко мне.

Я люблю на него смотреть. Хочу, чтобы он доверял мне полностью.

И мне действительно хочется сделать ему приятно. Хочется, чтобы ему было хорошо со мной. Очень хорошо и только со мной.

Слезы катятся по щекам, горько-солёный привкус слез смешивается с привкусом его семени, которое я глотаю, не отрывая от него взгляда, наслаждаясь изменившейся частотой дыхания, чувствуя каждую натянувшуюся мышцу, ладонь, скользящую по моему затылку.

- Ана, что случилось? – я не успела стереть слёзы до того, как он откроет глаза. – Что случилось?!

Ривейн тянет меня на себя, приподнимает так, что я оказываюсь на его коленях. Обнимает двумя руками, прижимая к себе, а я жалею, безумно жалею о дурацких запретах, о том, что не могу сейчас ощутить его в себе, потому что хочу этого больше всего на свете.

- Ана, Ана, – он что-то шепчет мне на ухо, а потом целует в шею, мягко, настойчиво – и мурашки разбегаются по всему телу. Касается языком раковинки уха – и я не могу сдержать постыдного животного стона. Рукой нахожу и обхватываю его член, всё ещё напряжённый, даже после недавней разрядки. Вожу ладонью вверх и вниз.

Это всё какое-то безумие.

Ривейн стягивает с меня корсаж платья до пояса. Его рука обхватывает мою грудь, ритмично сжимая и скручивая затвердевшую вершинку соска мозолистыми пальцами, губами он втягивает второй сосок – и мне опять немыслимо хочется разрыдаться. Несмотря на то, что мы почти одеты, что всё, что происходит – просто ласки, я чувствую себя пьяной. Расслабленной, растёкшимся на солнце куском горячего масла.

- Моя, – шепчет Ривейн мне куда-то в шею. – С самого начала моя, даже тогда, когда вы смотрели на меня с таким отвращением, даже тогда я знал, что вы – только моя. Никогда ни с кем другим ты не была и не будешь. Только моя. Я готов был убить Эхсана, стоило только представить…

- Не отдавайте, – прошу я, и несмотря на то, что всё это не по-настоящему, для него – не по-настоящему, и я не верю ни единому его слову, мне становится стыло и страшно, потому что я вру ему. У меня были другие мужчины, пусть не по моей вине и вопреки моему желанию. И, возможно, будут, я ничего не могу обещать ему в будущем. Моё тело и моя жизнь мне не принадлежат.

На лжи путнего не построишь. Но стоит ли сокрушаться, если строить и без того – нечего?

- Скажи мне, – Ривейн переходит «на ты» так резко, что я почти не понимаю, о чём он. – Скажи мне ещё раз то, что сказала тогда, в Вестфолкском лесу. Скажи мне.

- Что я тогда сказала? – я и правда не помню. Его руки ласкают меня сквозь тонкую преграду белья, и это невыносимо.

- Вспомни.

- Я была тогда не в себе, – говорю я. Если бы была бы возможность прополоскать рот, я заставила бы его замолчать поцелуем – надежная, давно проверенная тактика. Но Ривейн ждёт ответа, и я… я не могу отмолчаться.

- Вспомни, Вердана.

- Ты же сам всё видишь. Я не пришла бы к тебе, если бы всё было иначе.

Нам осталось очень, очень мало. Месяц. Месяц и три дня… Сложение полномочий назначено на пятнадцатое февраля, а сейчас одиннадцатое января. Возможно, именно сейчас стоило