Алая Завеса. Наследие Меркольта - Роман Александрович Покровский

посмотрела на Уэствуда, но никакого одобрения не получила. Напротив, старый инспектор готов бы оторвать её руку, чтобы она больше не могла никого с её помощью погружать в транс.

Когда она убрала ладонь, де Шевалье вышел из забытья и мгновенно оживился.

– Ещё что-то? – спросил он.

– Думаю, мы всё, – ответила Гёсснер. – Понимаем, что всё вспомнить очень сложно, поэтому не будем давить на вас. Всего доброго, мсъе Шевалье.

– И вам.

– Спасибо, мсъе, – сказал Уэствуд и резко поднялся из-за стола.

Ему не терпелось поскорее убраться отсюда. Он никогда не мог бы представить раньше, что когда-то ему будет жаль француза, но этот день в итоге настал.

Выйдя из ресторана, Уэствуд первым делом запрыгнул в машину и завёл её. Прямо сейчас он мог нажать на педаль газа и, не дожидаясь Хлои, отправиться в полицейский участок.

Но замешкался, и секунда промедления сыграла свою роль. Фрау Гёсснер открыла дверь и присела рядом.

– То, что вы сделали, запрещено, – не поворачивая головы, пояснил Уэствуд.

– Быть может, для полиции и да. Но не для федерального агента.

Уэствуд тронулся с места. Он больше не мог видеть в зеркалах заднего вида блестящее тут и там золотом здание ресторана.

– Не думал, что вы и в самом деле опускаетесь до подобного, – укорительно произнёс инспектор.

– Давненько мне не читали нотаций. То, что я сделала, было самым безобидным из базового арсенала умений агента. Это сродни лёгкому опьянению – у человека совсем немного развязывается язык.

– Совсем немного? – опешил Глесон, едва не пропустив поворот. – Его глаза были стеклянными, как в абсолютном трансе!

– Полно преувеличивать, инспектор. Вас действительно беспокоит то, каким методом мы выяснили правду? Думаю, в первую очередь нас должно заботить то, что он лгал.

– Поздравляю, агент, вы были правы, – с немалой долей сарказма ответил Уэствуд. – Но меня могли уволить за это.

– То, о чём ваше начальство не узнает, ему не навредит.

Уэствуд никогда не руководствовался подобным принципом. Скорее, он придерживался противоположной позиции – оставаться честным и с самим собой, и с окружающими.

– Нам повезло, – сказал Глесон.

– Удача – это миф, инспектор. Мы должны радоваться, что наш тандем за рекордно короткие сроки раскрыл это дело.

– Раскрыл? – подорвался Уэствуд, переключив передачу. – Мы ещё ничего не раскрыли фрау Гёсснер. Наше дело только начинается.

– Вы ошибаетесь, инспектор. Вы нашли сразу несколько улик против Ковальски и Циммермана и ни одну в их пользу их невиновности. Пора задуматься, имеет ли смысл дальнейшее расследование.

– Имеет, – уверенно ответил Уэствуд. – Разве вам, федеральному агенту, не очевидно, что кто-то хочет подставить Ковальски и Циммермана?

Казалось, Хлоя Гёсснер впервые слышала слово «подставить».

– Не думаю, что в вашем захолустье могут вестись такие игры, – равнодушно ответила она.

– Вы даже не представляете, какие игры ведутся в нашем захолустье. Неужто вам неизвестно, что произошло в ноябре прошлого года? Сколько человек погибло, и какой ущерб был причинён нашим Центральным Часам?

– Единичный случай, инспектор.

– А события пятнадцатилетней давности? Помните, что случилось со зданием Парламента? Ах, да… Вы тогда ещё в первый класс ходили.

Уэствуд нажал на педаль газа и ускорился. Он надеялся, что это поможет ему быстрее добраться до участка и избавиться от компании раздражающей его Гёсснер.

– Я изучала всю информацию по этому делу, – гордо произнесла девушка. – Подумать только, два крупных преступления с интервалом в пятнадцать лет! Инспектор, этого мало даже для пригорода Берлина. Уверяю вас – Свайзлаутерн будет дышать спокойно по меньшей мере до вашего выхода на пенсию.

Пенсия Глесона была не так далека, как хотелось бы, но он знал, что столкнётся с подобным далеко не один раз.

– Я доберусь до правды, и вы мне помешаете.

– Я и не собиралась вам мешать. Напротив, буду рада, если вы докажете миру свою правоту. Но, знаете ли… Не оказались бы ваши усилия напрасны. В вашем возрасте вредно так себя перегружать.

Уэствуд никогда не переносил сарказм. Сам он очень плохо шутил, и никогда не стеснялся признавать это, потому и чужие попытки иронии не мог оценить по достоинству.

Хлоя Гёсснер тоже в этом не преуспела. Возможно, ей казалось, что она выглядит невероятно эффектно, но сам Уэствуд видел в ней лишь мышь, которая пытается пересилить слона.

У неё всё равно ничего не получится – Глесон не из тех, кто обращает внимание на лай, устремлённый в спину.

Благо, весь следующий день Уэствуд не видел фрау Гёсснер. То ли она взяла выходной, то ли занималась какими-то другими важными делами, но в участке ей даже не пахло.

Инспектор был счастлив. Не в полной мере, а по-своему – сдержанно, но дышал как никогда спокойно. Он вновь ощущал себя хозяином положения и своего кабинета, и мысли в голове начали проясняться.

Но после обеда его спокойствие было развеяно, потому что поступил звонок от Харвиуса Маннингера – начальника участка. Это немного смутило Уэствуда, но он понадеялся, что повод вызова не будет серьёзным.

Он немного ошибался.

Переступив через порог просторного, но тёмного помещения – окно было слишком малым для таких размеров, а солнечные лучи падали на другую сторону здания, он почувствовал тревогу.

Сначала он увидел только Харвиуса Маннингера – высокого и тучного мужчину, обладателя волнистых седых волос и роскошных бакенбард, которые он считал своей главное гордостью. Комиссар просматривал чей-то отчёт, но Уэствуд видел в его глазах то, что он в этом совсем не разбирается.

Глесон никому и никогда не говорил, что не считает Маннингера профессионалом своего дела. Феликс Зальцман, предыдущий начальник участка, всех сильно разочаровал, но Уэствуд ни за что не упрекнул бы его в некомпетентности. Маннингер же в его глазах выглядел человеком, далёким от полицейской деятельности – тем, кого посадили сюда благодаря своячничеству, но никак не за фактические заслуги.

К великому разочарованию, Маннингер был в кабинете не один. Возле окна стоял Стюарт Тёрнер – молодой круглощёкий представитель Департамента. Уэствуд всегда относился к этому человеку с лёгким недоверием и про себя зачастую называл «червём».

Увидев Тёрнера, Уэствуд всё понял. Оставалось лишь услышать это и признать правоту своих домыслов.

– Вызывали, герр Маннингер? – спросил Глесон.

– Да, инспектор, проходите, – вежливо ответил комиссар.

Маннингер говорил раздражающе медленно. Уэствуд подозревал, что тем самым он пытается скрыть врождённое заикание.

– Рад вас видеть, мистер Глесон, – обернулся Тёрнер.

Уэствуд знал, что после того, как лично освободил из следственного изолятора Юлиана Мерлина, попал в немилость к Стюарту. Он до конца не верил в искренность намерений инспектора и никогда не скрывал своей неприязни.

– До меня дошли слухи,