Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

линчевать за связь с белой женщиной. Даже в более толерантных Чикаго и Вашингтоне, где у него были романы, ему казалось, будто он «играет в игры с дьяволом». Расовые табу глубоко укоренились, и в одном из ранних писем к Нэнси он пытался объяснить смесь страха и эйфории, которую вызывали в нем их отношения: «Этим письмом я будто нарушаю многовековой запрет».

Сила этого запрета ощущалась и в Европе. Когда летние отдыхающие разъехались, Нэнси предпочла остаться в Венеции, и в отсутствии толп туристов они с Генри стали привлекать к себе гораздо больше внимания. Завидев чернокожего, дети выкрикивали оскорбления; шайки фашистов в черных рубашках смотрели на них исподлобья. Даже хозяин отеля, где остановился Генри, начал проявлять враждебность и явно хотел от него избавиться, хотя прежде был дружелюбен. Генри привык к такому отношению, научился не обращать внимания на взгляды и насмешки и знал, как избежать неприятностей. Его гораздо больше волновало отношение Нэнси. По опыту межрасовых отношений он знал, что в такой паре чернокожий мужчина всегда оказывается в подчиненном положении у белой женщины; у них не получается общаться на равных. И уже через пару недель после начала романа с Нэнси стало ясно, что с ней все будет складываться по аналогичному сценарию.

Нэнси относилась к Генри с искренним обожанием: когда в октябре они вернулись в Париж, ее друзья сразу это заметили. Он не был похож ни на кого из ее знакомых; его рассказы и рассуждения вызывали у нее любопытство, и она всегда говорила, что только с ним ей никогда не бывало скучно. Генри был от природы спокойным человеком и, как скала, впитывал ее эмоциональные бури. Однажды Джанет Фланнер заметила на его лице синяки – Нэнси накинулась на него с кулаками и задела лицо тяжелыми браслетами. Но он лишь отмахнулся: «Это всего лишь браслеты, мисс Джанет». Нэнси полюбила его, потому что он был чернокожим музыкантом. Она чувствовала, что ей оказана редкая честь сидеть рядом с ним, пока он импровизировал на пианино и играл джаз для нее одной. Ей казалось, что благодаря ему она приобрела особый статус и приобщилась к закрытому сообществу: он познакомил ее с другими черными артистами, с которыми играл в «Плантейшн» и в «Быке на крыше».

Но, несмотря на то что Генри и его мир завораживали ее, она не собиралась меняться, и вскоре после приезда в Париж снова начала встречаться с Арагоном. Она разозлилась, что тот нашел новую любовницу – миниатюрную рыжеволосую русскую Эльзу Триоле, на которой потом женился. Всколыхнулись старые чувства. Триоле поразилась, как легко Нэнси удалось вернуть Арагона; он не мог противостоять ее «нежности и змеиной хватке». После каждой их встречи Арагон возвращался «уничтоженным» и все равно мечтал о новых свиданиях.

Не привыкший к таким играм Генри тоже был удивлен, но намного сильнее его ранила интрижка Нэнси с его другом Майком, заносчивым красавчиком, игравшим на банджо в группе. О них сплетничали все. Ричард Олдингтон насмешливо замечал, что Нэнси пристрастилась к чернокожим музыкантам и те стали ее «мощным сексуальным наркотиком»; мол, она поддалась «негритянскому культу» и «несчастные белые мужчины ее больше не интересуют.

Подвергнувшись публичному унижению, Генри перестал слепо романтизировать Нэнси, но все же он любил ее и из прагматичности попытался приспособиться к новому положению дел. Он понял, что Нэнси всегда будет занимать в их отношениях главенствующую позицию, а он останется «пешкой на ее шахматной доске». Но он также верил, что сможет играть в эту игру по своим правилам. Он приехал в Европу, чтобы обогатиться культурно и финансово, а Нэнси с ее обширным опытом и «независимым мышлением» могла ему помочь. В конце концов он признал, что быть рядом с ней – привилегия, так как это общение сулило «бесконечные новые открытия».

Впрочем, не все открытия пришлись ему по душе. Оливер Мессель, явившийся на вечеринку с «серебряными ресницами», вызвал у него омерзение; поначалу его глубоко возмутили лесбийские отношения Джанет и Солиты, противоречившие всем принципам его баптистского воспитания. Но его любопытство и ум оказались сильнее предрассудков; со временем он полюбил Джанет и Солиту и даже научился невинно флиртовать с гомосексуалами. Нэнси показывала ему Париж, и он начал ощущать себя интересной и даже известной фигурой.

В течение нескольких месяцев в их отношениях сохранялось равновесие. Но перед самым Рождеством Генри и «алабамцы» лишились работы: Майк, тот самый игрок на банджо, попал в тюрьму за ссору с другим музыкантом, закончившуюся перестрелкой. Зимой было сложно найти новую работу, и Нэнси предложила Генри поехать с ней в Ронвиль, где половину недели работала в типографии. Поначалу пребывание в деревне казалось почти идиллией: Генри играл на пианино, Нэнси читала и вела бухгалтерию, днем он помогал на типографском прессе и занимался мелким ремонтом. Но постепенно эта ситуация стала приносить ему все больший дискомфорт: по сути, он стал ее мальчиком на побегушках и финансово от нее зависел – она платила ему небольшую зарплату как своему ассистенту.

В вопросах денег Нэнси могла быть бестактной и очень жестокой. Она выросла в мире, где богатство определяло статус, и сколько бы на словах ни поддерживала теории равноправия, ей было сложно уважать Генри, у которого не было ни гроша за душой. Хотя ей было стыдно, что она живет на семейный капитал, она унаследовала от Мод склонность использовать деньги для манипуляции и контроля. Если Генри ошибался, работая в типографии, или злил ее своей бесконечно терпеливой манерой, она несправедливо обвиняла его в лени и нежелании идти зарабатывать своим трудом.

Генри было сложно обидеть, но он крайне остро реагировал, когда его называли жиголо или даже косвенно на это намекали. Потому житье в Ронвиле постепенно стало казаться ему невыносимым не только с финансовой, но и с личной точки зрения (шофер Нэнси бросал на него такие многозначительные взгляды, что Генри сразу понял – у этого нахала был с ней роман). К весне он осознал, что терпеть больше не может, вернулся в город и нашел работу в ночном клубе «Пьяный корабль».

Нэнси и сама была рада уехать из Ронвиля. Она устала каждую неделю мотаться в Париж и считала, что, если переедет в город, дела пойдут успешнее. Она нашла подходящее помещение для типографии и офиса: дом 15 по улице Генего. Весной и в начале лета она перевезла туда все типографское оборудование. С коммерческой точки зрения это был правильный ход: она декорировала витрину и офис картинами Миро, бразильскими платками и африканскими скульптурами, и