Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

деле подружились. Их сближало странное физическое сходство: оба были очень высокими, бледными и худыми, а лицо Беккета казалось Нэнси исключительным; его черты, по ее словам, обладали «свирепой строгостью мексиканского кондора». Возможно, они даже состояли в интимных отношениях, но недолговечных; Беккета не интересовали бурные романы и совсем не тянуло к тусовке. Однажды он позволил ей затащить себя в клуб на Монмартре, за что потом безжалостно себя ругал: «Боже, что я тут делаю». И хотя они переписывались много лет и отзывались друг о друге преданно и ласково, их миры в конце концов перестали пересекаться.

Те несколько месяцев, когда Нэнси занималась обустройством типографии, стали одним из самых счастливых периодов в ее жизни. Чернильные пятна на пальцах, ноющие мышцы – все свидетельствовало о том, что в ее жизни появилась структура. Но даже этот спокойный период продуктивности, как всегда, оказался обречен: Нэнси обуял очередной яростный приступ недовольства жизнью. Она начала уезжать в Париж одна и пропадать там по несколько дней, бродила по городу и не желала видеться с Арагоном. В подобном состоянии ее настроение менялось десять раз на дню. По словам Мишле, она могла за секунду переключиться и из «безжалостной независимой женщины, привыкшей играть мужчинами», превратиться в «трепетного романтика» и «рыдать от избытка чувств… как девчонка, застигнутая врасплох неожиданно и внезапно вспыхнувшей влюбленностью».

В итоге Арагон не выдержал. Тем летом они вновь пережили кризис отношений, уже второй; оба злоупотребляли алкоголем и очень злились. В самые пиковые моменты Нэнси становилась неуправляемо агрессивной и бросалась на Арагона с кулаками; злоба и свирепость искажали ее миниатюрное бледное личико. Но несмотря на ссоры и драки, унижавшие и мучившие их обоих, они никак не желали заканчивать отношения, и Нэнси настояла, чтобы Арагон сопровождал ее в летнем путешествии в Венецию.

Это стало для него очередным наказанием, ведь такие поездки были ему не по карману. В начале их романа он не обращал внимания, что Нэнси почти всегда платила за еду, выпивку и путешествия и спонсировала публикацию его работ. Теперь же финансовая зависимость стала его тяготить, и он согласился поехать с ней в Венецию при условии, что получит деньги от продажи картины. Возможно, он надеялся, что смена обстановки вновь сделает ее прежней, милой и великодушной. Но Нэнси потом написала, что «прекрасно провела время, весело и безумно, дико и фантастически»; Арагон же признавался, что это был ад.

Он думал, что деньги от продажи картины гарантируют ему хотя бы каплю достоинства, но невероятное расточительство Нэнси – та ужинала в ресторанах, пила и гуляла до рассвета на пляжах Лидо – привело к тому, что ему пришлось просить в долг или одному сидеть в палаццо. Он чувствовал себя «не на своем месте и в совершенно невыносимом положении», а Солита, которая гостила у Нэнси в палаццо, слышала их ужасные ссоры: Арагон грозился покончить с собой, а Нэнси дразнилась, что ему не хватит мужества.

Она ошибалась. Однажды вечером после очередного скандала он в ярости выбежал из палаццо и не вернулся. Это было на него непохоже, и через несколько часов Нэнси забеспокоилась. Начали обыскивать местные отели, и в конце концов в одном из них обнаружили Арагона без сознания: он принял большую дозу снотворного. Его реанимировали, он не пострадал, но понял, что если останется с Нэнси, то попытается убить себя снова. Он уехал в Париж, как только поправился; его сердце было разбито, и в упрек Нэнси он написал «Поэму, кричащую среди руин».

В отчаянии Арагон брызгал ядом: «Давай же, если хочешь, плюнем / На все, что когда-то любили». Но оставшуюся в Венеции Нэнси их разрыв, казалось, совсем не огорчил. В разговоре с писателем Ричардом Олдингтоном, который переживал эмоциональные сложности, она дала ему такой совет: «Не волнуйся, дорогой: твои проблемы решатся сами собой, когда ты найдешь другие». У нее всегда получалось найти другие проблемы, и именно это она сделала и теперь. Пока Арагон горевал в Париже, она летела вперед на всех парах – к новым сложностям, новым любовникам и новому проекту.

В сентябре Венеция опустела, и Нэнси взяла в привычку выпивать по вечерам на площади Святого Марка в компании своего кузена Эдварда Кунарда. Ей понравился негритянский джазовый квартет, выступавший в отеле «Луна», и однажды вечером, когда музыканты уже собрались уходить, она пригласила их за свой столик. Больше всех ей приглянулся пианист, мужчина лет тридцати, высокий, широкоплечий, с иголочки одетый. У него было приятное круглое лицо, но широкие острые скулы придавали ему царственный вид. Его звали Генри Краудер, и за последующие несколько недель Нэнси в него влюбилась. В Генри ее привлекла внешность, характер и талант, а также его нелегкая судьба.

Он вырос в Джорджии, в бедной религиозной семье, учился музыкальной грамоте в церковном хоре и играл на пианино в Ассоциации молодых христиан. Как и Жозефина, Бейкер, мечтал жить в мире, где цвет кожи не будет определять его судьбу, и, покинув родной дом, сперва работал в более либеральных городах американского Севера – мыл посуду, брался за любой ручной труд и играл на пианино в борделе. К моменту вступления США в войну Генри наладил свою жизнь: оно был женатым человеком, отцом и уважаемым музыкантом в кругу вашингтонских джазистов.

Но война принесла череду неудач. Многих американских музыкантов призвали на европейские фронты, джазовый бизнес пошел на спад, и к 1918 году Генри лишился работы, а его брак, по сути, развалился. Некоторое время он перебивался контрактами в Чикаго и Нью-Йорке, и наконец ему повезло: новую группу, в которой он играл – «Эдди Саут и алабамцы», – пригласили выступать в Европу.

Великолепие Венеции с ее старинными покосившимися зданиями с отслаивающейся штукатуркой стало для Генри настоящим откровением, как и люди, которые встречались ему в этом городе. Его особенно привлекла одна женщина, регулярно заходившая в отель «Луна» – она казалась ему очень «необычной и эффектной». Как правило, Генри старался не обращать внимания на непристойные комментарии, которые отпускали другие участники группы в адрес женщин, приходивших их послушать. Но когда Нэнси пригласила их за свой столик, ее красота его заворожила; она казалась «такой тонкой, бледной и хрупкой» и со знанием дела и увлечением рассуждала о джазе. Она пригласила его на ужин и начала писать ему романтические письма; сопротивляться он не смог. Позже он признавал, что она «околдовала его и лишила разума».

И все же Генри было нелегко согласиться стать ее любовником. В Джорджии чернокожего могли