Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

class="p1">Но Паунд так и не приехал. Нэнси была ему небезразлична, но он предпочитал более бесхитростных и легких любовниц. Постепенно их роман сошел на нет, хотя они продолжали переписываться и иногда встречаться. Однако второй поэтический сборник Нэнси – «Под луной» – пронизан его присутствием. Отголоски воспоминаний о французских каникулах слышны в «Призрачном краю», а в стихотворении «Ты зажег одну свечу» она рассуждает об очистительном воздействии Паунда на свою сексуальность, «уверенном пламени» его желания, избавившего ее от стыда и ощущения своей испорченности.

Уже в этом сборнике 1923 года чувствуется, что Нэнси всерьез восприняла критику Паунда и попыталась отточить свою индивидуальную литературную манеру. Но лишь в ее третьей и самой значительной книге – «Параллакс» (1925) – она попыталась создать собственную версию его модернистской поэтики. Этот обширный труд с его многоголосием и многочисленными регистрами был, очевидно, вдохновлен структурой «Бесплодной земли» Томаса Элиота, опубликованной тремя годами ранее и прошедшей тщательную редакцию Паунда. Однако упомянутые в поэме места и темы, которые она затрагивала, имели для нее очень личное значение. Отдельные части «Параллакса» читаются как выдержки из ее дневников или красочные отчеты о путешествиях, перемешанные с искренними сомнениями в себе и серьезными интеллектуальными рассуждениями.

«Параллакс» стал ее самой экспериментальной и образной поэмой. Рэймонд Мортимер увидел в ней «трагическую красоту… до боли знакомую моим современникам». В литературном приложении к «Таймс» поэмой восхищались и называли ее «творением гибкого ума». Но другие замечали в ней лишь влияние Элиота и продолжали сомневаться в наличии у Нэнси собственного стиля. Эти сомнения постепенно проникли и в ее сознание и пустили там червоточину. Оригинальность, которая блестяще удавалась ей в одежде и макияже, ускользала, когда дело касалось языка и формы.

Сам Элиот прежде уже высказывался о ее стихах. В черновике «Бесплодной земли» была героиня Фреска, богатая светская девушка, чья литературная претенциозность существенно превосходила ее талант, а стихи напоминали «пестрое попурри». «Когда бессонной ночью не спится ей вконец, / Писать стихи засядет, чтоб не считать овец» – в этих сатирических строках почти безошибочно угадывалась Нэнси. Это не укрылось от внимания Паунда, и в 1921 году, читая черновик, он вычеркнул эти строки и посоветовал Элиоту полностью убрать Фреску из поэмы.

Нэнси пришла бы в ужас, если бы прочитала этот пассаж, но в приступе самокритичности, возможно, признала бы, что Элиот прав. В последнее время она тесно общалась с профессиональными писателями и понимала, что по сравнению с Фицджеральдом, Хемингуэем и Паундом она всего лишь привилегированная дилетантка, легко отвлекающаяся от творчества на новых любовников, путешествия и смену обстановки. Она по-прежнему много разъезжала. По привычке и необходимости регулярно навещала Мод в Лондоне и виделась со старыми друзьями – Айрис Три, Дианой и Даффом Куперами, Томми Эрпом, Сент-Джоном Хатчинсоном и Ситуэллами.

Нэнси по-прежнему любила Англию, но все больше привязывалась к Европе. Любовь Мод к Венеции передалась и ей, так что каждое лето она на несколько недель арендовала квартиру в палаццо. В Венеции Нэнси стала чем-то вроде местной достопримечательности, как маркиза Казати, но не в таком грандиозном масштабе. Одетая в свои потрясающие платья и окруженная такими же модными друзьями, она кормила голубей на площади Святого Марка или ходила за покупками на рынок Риальто, собирая вокруг себя небольшую толпу зевак. Хозяева баров молили ее зайти к ним, чтобы привлечь клиентов; художники просили разрешения написать ее портрет.

Помимо Венеции, она ездила в Монте-Карло, Рим и Флоренцию и почти всегда встречала там знакомых, в том числе писателя Нормана Дугласа, с которым очень сблизилась. Двадцатые годы стали эпохой развития транспорта: между Лондоном, Парижем и Берлином запустили пассажирские рейсы, «Голубой экспресс» возил модных отдыхающих на Французскую Ривьеру, а воды Атлантического океана бороздили новые лайнеры, более скоростные и роскошные, чем корабли 1910-х. Для путешествий все еще требовались введенные во время войны загранпаспорта, но Нэнси с друзьями считали себя гражданами нового мира, где путешествовать стало легко.

В путешествиях Нэнси любила открывать маленькие неприметные уголки – рыбацкий порт Санари на побережье Средиземного моря, захолустные деревушки Нормандии. Она стремилась к одиночеству и вдохновению, которое дарили безлюдные места. В ее раннем стихотворении «Путешествия на Север» проступает совсем иная Нэнси, отличная от страдающих героинь Хаксли и Арлена, – одухотворенная и независимая, в одиночестве стоящая «на северной вершине, / криком приветствуя солнце».

Нэнси считала такие моменты необходимым спасением от городской жизни, и, несмотря на это, Париж, город, который она потом стала считать своим, почти все 1920-е оставался ее основным местом жительства. В начале 1924 года она нашла идеальную квартиру на первом этаже дома на острове Сен-Луи. Элегантный анклав с узкими домами, стоявшими в тени высоких деревьев, где еще сохранилась атмосфера старого Парижа, казался Нэнси чистейшей романтикой. Окна выходили на реку и Нотр-Дам, а планировка небольшой квартиры была очень элегантной и продуманной.

Ее первый взрослый дом располагался на улице Регратье. Она привезла туда все свои самые ценные вещи – книги, африканские резные статуэтки и постоянно пополнявшуюся коллекцию картин, включавшую работы де Кирико, Танги и Пикабиа. Там же она принимала гостей и устраивала регулярные приемы; ей помогала Анна, новая горничная. Гости Нэнси происходили из разных кругов, в которых она сама вращалась. Среди них были тусовщики, например, Жан Кокто; художники-авангардисты – Бранкузи, Марсель Дюшан, Ман Рэй и его зеленоглазая любовница Кики де Монпарнас; были и друзья из литературной среды – Паунд, Карлос Уильямс, Кей Бойл и Эрнест Хемингуэй.

У себя дома – ее квартиру прозвали «Граттери», по названию улицы Регратье, – Нэнси смотрелась потрясающе: тонкая, оживленная, она стояла на фоне книжных полок и картин, позвякивая браслетами и жестикулируя рукой, в которой держала сигарету. Она танцевала под джаз, звучавший из граммофона И говорила без умолку. Брайан Ховард писал: «Единственная женщина из моих знакомых, которая может почти непрерывно с истинной пылкостью рассуждать о той или иной идее». Карлос Уильямс восхищался ее «аристократичным и бесстрашным умом».

Чаще всего в гости к Нэнси наведывалась американская пара, Джанет Фланнер и Солита Солано. Обе были писательницами и стали ее первыми близкими подругами после Айрис и Сибил. С ними Нэнси могла вести серьезные беседы о книгах и поэзии, а могла смеяться, откровенничая о сексе, еде и нарядах. Мод по-прежнему покупала ей красивые платья от парижских кутюрье – ей хотелось верить, что дочь прилично одевается, несмотря на образ жизни, который сама считала богемным безобразием. Джанет с Солитой заходили в «Граттери», чтобы вместе поехать развлекаться в город, и Нэнси раскладывала перед ними