Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

Но сколько бы Нэнси ни отрицала связь между собой и героиней Арлена, вмешательство писателя в ее личную жизнь казалось ей возмутительным. Он выдал мелкие интимные подробности: например, описал, как Айрис, оставшись наедине с любовником, мечтательно выводит свое имя в дыму от свечи, как когда-то делала Нэнси. Но одна деталь стала совсем бессовестным нарушением ее личных тайн.

В декабре 1920 года, когда их роман подходил к концу, Нэнси легла в частную клинику в Париже на кюретаж – операцию по выскабливанию стенки матки. Возможно, целью операции было прерывание беременности – высокий гонорар хирурга свидетельствовал о том, что ему приплатили за секретность, – а может быть, это была просто рутинная гинекологическая процедура: Нэнси всегда жаловалась на болезненные менструации. Но как бы то ни было, либо операция прошла с осложнениями, либо Нэнси страдала от более тяжелого гинекологического заболевания, в начале января она легла на вторую, более серьезную операцию – удаление матки.

В 1920 году гистерэктомия считалась сложнейшим хирургическим вмешательством, и Нэнси чуть не умерла от послеоперационных инфекций. Она почти не упоминала об этом эпизоде в дневниках, описав его сухими фактами:

Декабрь, январь, февраль – лежала в больнице в Париже

1 оп. кюретаж

2 оп. гистерэктомия

3 оп. аппендицит, перитонит, гангрена, «шанс на выживание – два процента».

Однако Арлен беззастенчиво позаимствовал историю ее страданий: сначала в «Пиратстве», а потом и в «Зеленой шляпе». Представьте ее ужас, когда она прочла его цветистые мелодраматичные описания и заново пережила этот инцидент:

«Больно, – прошептала она. – …страшно… Они что-то во мне оставили, – всхлипнув, проговорила она. – Металлические скобы… они скрепляют ткани… Смотри, – жалобно произнесла она и подняла руки: он увидел, что ее запястья связаны платком. – Они связали мне руки, чтобы я не сорвала скобы; это меня убьет».

Десять лет спустя Нэнси станет утверждать, что гистерэктомия не стала для нее потрясением; напротив, она была рада перестать думать о контрацепции и бояться абортов. Но на самом деле Нэнси всегда отличалась слабым здоровьем, и операция подорвала его сильнее, оставив шрамы на теле и вызвав опасные гормональные нарушения. В 1951 году она признавалась подруге Солите Солано, что ее вечные проблемы с «нервами» были следствием «этих операций 1921 года – видимо, какая-то недостаточность желез». И хотя Нэнси редко представляла себя в роли матери – пожалуй, только когда фантазировала об их совместной жизни с Питером, – лишившись репродуктивного будущего в столь юном возрасте, всего в двадцать пять, она наверняка перенесла душевное потрясение – слишком рано захлопнулась еще одна дверь, дававшая ей шанс на обычное житейское счастье.

Поправившись, Нэнси быстро вернулась к прежней бурной жизни. В Париже переезжала из гостиницы в гостиницу, подыскивая постоянное жилье. Танцевала в клубе «Плантейшн» и «Ле Гран Дюк», где пела Бриктоп и работал официантом гарлемский поэт Лэнгстон Хьюз. Пила в «Динго» и «Джоки». Познакомилась с левобережной тусовкой, чьими излюбленными местами были книжные магазины Сильвии Бич и Адриенны Монье, маленькие художественные галереи, бары и кафе Монпарнаса. Она, возможно, даже видела Тамару, которая любила сидеть одна за столиком, курить и наблюдать за прохожими. Но обычно Нэнси была занята разговорами и активно упражняла свой интеллект и любознательность, рассуждая о Фрейде, Дягилеве и джазе.

В «Дейли Мейл» с упоением следили за ее новым образом жизни. «Нэнси клянется, что больше не в силах нас выносить, и ездит в Париж при первой же возможности… Там она, как правило, вращается в обществе футуристов и интеллектуалов, в то время как леди Кунард водит дружбу с государственными деятелями, первыми светскими красавицами и оперными дивами, а те не забивают себе голову книжками и прочей ерундой». Другие газеты старательно отслеживали перемещения Нэнси по Европе, где та путешествовала привычными летними туристическими маршрутами.

Со стороны она казалась богатой и уверенной в себе интеллектуалкой, одной из самых умных и стильных представительниц поколения флэпперов 1920-х годов. В марте 1922 года «Дейли Экспресс» объявила о ее прибытии в Монте-Карло, посулив читательницам описание многочисленных интересных нарядов: «Мисс Нэнси Кунард… обожает эксцентрично одеваться и выглядеть… и смело и успешно воплощает свои идеи. Она одной из первых сделала модную итонскую стрижку». В «Скетч» подробно описывали ее «лиловый тюлевый шарф, повязанный низко на лбу, развевающиеся концы которого виднелись из-под широкополой серой фетровой шляпы – очень по-испански!». Но несмотря на кажущуюся уверенность, те, кто был близко с ней знаком, замечали некий маниакальный надрыв в ее бурных светских похождениях. Леонард Вулф сумел разглядеть уязвимость за ее едкими рассуждениями и экстравагантной манерой одеваться, а жена Сент-Джона Хатчинсона, Мэри, отмечала, что под маской веселости нет-нет да проскользнет мрачная тень. И ни от кого не укрылось, как сильно она похудела.

По словам Уильяма Карлоса Уильямса, Нэнси словно «сгорела, и от нее остались одни кости»; в некоторые дни она, казалось, почти ничего не ела, только пила шампанское и дешевое белое вино. Может, она и не страдала клинической анорексией, но была очень к этому близка. Поэт Брайан Ховард писал, что ее «худоба… была словно вещью в себе» и выходила за рамки модного стандарта стройности. Она словно пыталась стать как можно легче и тверже – женщина-лезвие, отсекающая прошлое и расчищающая себе дорогу в будущее.

Что касается прошлого, Нэнси стремилась все сильнее отдалиться от Мод. С годами она стала относиться к матери еще критичнее и презирать ее манеру сводить искусство и философию к тривиальной болтовне за обеденным столом. Ее светские причуды казались ей все более жалкими. В 1926 году по совету нумеролога Мод сменила имя на Эмеральд, и Нэнси отказалась ее так называть. Она замечала в себе некоторые черты матери, и ей было невыносимо думать, что среди прочего она унаследовала и материнскую легкомысленность. Три года спустя она отвечала на анкету литературного журнала, где ей предлагали назвать качества, которые она больше всего в себе ценила; тогда Нэнси описала себя как «неуязвимую, сосредоточенную, скрытную и непреклонную».

Со стороны складывалось впечатление, что в начале нового десятилетия Нэнси и впрямь решительно прокладывала себе путь. Она была финансово независима, получила превосходное образование, бесстрашно экспериментировала со стилем. Заводила многочисленных любовников: некоторые были всего лишь мимолетными увлечениями, другие – например, Уиндем Льюис – становились более важными людьми в ее жизни. «Мой дорогой, дорогой Уиндем, – писала она в 1923 году, – рядом с тобой мне так тепло… Ты мое черное солнце, темная земля, сочная и полная новых ростков, сулящих щедрый урожай; вечно темная, pleinе de sève [105], маслянистая, кровоточащая, родящая хлеб