Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

обновки от Пуаре и Вионне. Они вместе наряжались, а Джанет иногда надевала старый цилиндр сэра Бейча. Троица выглядела великолепно: миниатюрная резкая Солита с ясным оценивающим взглядом и блестящей шапочкой черных волос; худая блондинка Нэнси, сплошь острые углы, и Джанет с вечной сардонической ухмылкой на красивом лице. Солита вспоминала, как художники «умоляли» их позировать.

В 1925 году Джанет стала работать корреспондентом «Нью-Йоркера» во Франции. Ради материала она ходила по всем клубам, вечеринкам и выставкам, а Нэнси и Солита ее сопровождали. В середине 1920-х годов всякий уважающий себя модный американец хотел знать, что происходит в Париже, и заметки Джанет, выходившие дважды в месяц под псевдонимом «Жене», читали все. Из колонки Джанет Нэнси впервые узнала о Мерседес де Акоста, гранд-даме лесбийского сообщества, и Айседоре Дункан – тогда та все еще была легендой, хотя жизнь уже сделала ее плаксивой алкоголичкой.

У Джанет был краткий роман с Акоста еще в Нью-Йорке; когда они встретились в Париже в 1926 году, Мерседес состояла в отношениях с первой любовью Таллулы Евой ле Гальенн и с Аллой Назимовой, которой Таллула восхищалась в детстве и которая когда-то тоже была любовницей Гальенн. Этот международный лесбийский кружок и его парижская штаб-квартира на улице Жакоб вызывали у Нэнси живой интерес, однако она не собиралась становиться его частью. С точки зрения секса женщины ее не интересовали, и она не хотела ставить под угрозу свою дружбу с Джанет и Солитой. Она так и не научилась дружить со своими любовниками, а Джанет и Солита дарили ей чувство стабильности, которое не мог дать никто другой. Солита с теплотой вспоминала, что их троица являлась образцом «современной женской дружбы»; они называли друг друга «один, два, три» и подписывали письма, рисуя трехногую табуретку. И хотя некоторые требования Нэнси к подругам казались непомерными – например, она поклялась, что никогда не простит Джанет и Солиту, если те поддадутся чарам Мод, – эта пара стала для нее самым близким подобием настоящей семьи.

Нэнси прочно обосновалась на улице Регратье, а тем временем вокруг нее Париж бурлил. Здесь царила атмосфера «экстраординарного перманентного авангарда». Со всей Европы, из Англии и США съезжались писатели и художники; в кафе и барах не умолкали разговоры о Фрейде, коммунизме, дадаизме и сюрреализме. Лондон не шел ни в какое сравнение с Парижем. Хотя к середине 1920-х послевоенное уныние развеялось, Лондону было далеко до атмосферы бурного экспериментаторства, которой в Париже было пронизано все. Визжащие флэпперы и элегантные манерные денди с их играми, маскарадами и автомобильными гонками – британская золотая молодежь – здесь казались ей скучающими детьми, проказничающими в детской.

Все это осталось в прошлом. Теперь Нэнси интересовал интеллектуальный и политический бунт, и в 1924 году она нашла то, что искала, в лице своего нового любовника – дадаиста Тристана Тцары. Стройный денди, никогда не расстававшийся с моноклем, Тцара был самым активным из культурных террористов. С одной стороны, он горячо поддерживал дадаистский постулат об упадке истины и цивилизации, с другой – обладал неотразимым жизнелюбием и разнообразными интересами и умел получать от жизни удовольствие.

Вместе они ходили в маленькие сюрреалистские галереи, в большом количестве открывшиеся рядом с Люксембургским садом, танцевали джаз в клубе Кокто «Бык на крыше» и посетили один из знаменитых маскарадов Этьена де Бомона – ежегодную вакханалию для богатых распутных аристократов. Там ее сфотографировал Ман Рэй: на ней серебряный брючный костюм, маска и отцовский цилиндр; Тцара стоит на коленях и целует ее руку, а она лучится от удовольствия и предвкушения. Она танцевала в его танцевальной постановке с непереводимым названием LECMOM 3rd Diens и вдохновила другую (Тцара утверждал, что написал «Платок облаков» после приступа чихания, вызванного баночкой горчицы, которую он съел целиком, чтобы покрасоваться перед Нэнси).

«Боже, как мы смеялись», – писала она. Роман с Тцарой стал одним из самых радостных периодов в ее жизни. Но хотя ей нравилась его добродушная бесшабашность, вскоре в ней проснулась прежняя неугомонность, и к началу 1926 года она завела новый роман, в этот раз с Луи Арагоном. Арагон был высок, темноволос и худощав, с красивого благородного лица смотрели бездонные голубые глаза, а Нэнси считала его одним из самых вдохновляющих людей, которых встречала. Два года назад Арагон с Андре Бретоном основали течение сюрреализма, в котором сочеталось экспериментальное искусство, революционные политические идеи и фрейдистская теория. Идеи сюрреализма захватили ее ум и сердце.

Фрейдистская теория бессознательного тогда была в моде; ею объясняли высвобождение разрушительных сил во время войны и послевоенную культуру гедонизма и нарушения табу. Нэнси прочла Фрейда еще в 1919 году, пытаясь найти решение своих проблем с психическим здоровьем и постоянного антагонизма с матерью. Арагон открыл ей новое восприятие психоанализа, объяснив, как методы изучения сна и автоматическое письмо способны высвободить коллективное бессознательное и проложить путь к политическим трансформациям человеческой природы.

Несколько месяцев Нэнси казалось, что Арагон близок к ее идеалу мужчины. Она была очарована его литературным талантом: он с одинаковой легкостью писал стихи, статьи, теоретические очерки. «Он восхитителен, – признавалась она Джанет и Солите, – очень дисциплинирован и может писать где угодно и о чем угодно». Были у них и другие общие интересы: пешие походы, путешествия, джаз и африканская культура. Они были счастливы, выискивая в клубах Монмартра самых аутентичных чернокожих пианистов; ездили в портовые городки и покупали африканские маски и резные скульптуры у моряков, вернувшихся с Карибских островов. Арагон, как положено уважающему себя сюрреалисту, рассуждал о превосходстве аутентичной африканской культуры и упадке Европы, но не осуждал ее за фривольные интересы: она полюбила носить африканские украшения и брала уроки чарльстона у певицы Бриктоп.

Впрочем, некоторые товарищи Арагона по сюрреалистическому движению настороженно относились к глянцевому блеску Нэнси. Она отвергла свой класс, но все еще жила на деньги матери и тратила их на тривиальные удовольствия, чем вызвала недоверие самых непреклонных его друзей. Но самое сильное неодобрение вызывала ее эмоциональная независимость. Хотя в теории сюрреалисты поддерживали женскую эмансипацию, на деле они воспринимали женщин как верных помощниц в общем деле. В своем понимании Нэнси была верна Арагону: их роман оказался одним из самых долгих и серьезных в ее жизни. Но в 1927 году в ней снова пробудилась сексуальная и эмоциональная неугомонность, и она параллельно завела еще несколько романов.

Она понимала, что вновь поддалась старым разрушительным привычкам. «Он очень милый человек, – писала она Джанет. – Не будь я такой, какая есть, могла бы стать очень счастливой. И я счастлива, насколько это возможно». Впрочем,