Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

Авторам хотелось писать о ней не только потому, что ее поведение виделось им загадкой. Впервые встретив Нэнси на пароме через Ла-Манш в 1921 году, перспективный романист Рэймонд Мортимер был ошеломлен ее красотой. «Смею надеяться, что в старости каждый из нас сможет вспомнить человека, который произвел на него неизгладимое впечатление; так вот, я никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться с Нэнси Кунард». Писатели с трудом находили эпитеты для описания ее бескомпромиссной красоты. Дэвид Гарнетт поражался сияющей белизне ее кожи, «белой, как очищенный миндаль»; Гарольда Эктона восхищала безупречная форма ее миниатюрной головки, словно «выточенной из хрусталя», и арктическая яркость прямого взгляда сине-зеленых глаз. Карлос Уильямс описывал ее длинные ноги и хрупкие изящные щиколотки и называл ее «высокой белокурой и прямой, как пика», а Джордж Мур говорил о ее красивой спине, «длинной, как у горностая» (эту спину он потом «подарил» Бриджит, героине романа 1926 года «Улик и Сорача»).

Яркая внешность Нэнси нравилась журналистам и фотографам. После войны модная индустрия росла как на дрожжах, и чем больше женщин следовали моде, тем выше ценился индивидуальный стиль. Всем хотелось одеваться в соответствии с модными тенденциями, но многие также стремились, чтобы одежда отражала их индивидуальность. Женщина, потратившая всю свою зарплату на плащ с ярким зигзагообразным узором или пудреницу в стиле ар-деко, верила, что таким образом творчески самовыражается не меньше, чем юные эстеты, наряжающиеся на маскарад, студентки художественных институтов, щеголяющие в цыганских юбках и повязывающие голову платками, и лесбиянки в приталенных мужских костюмах с зелеными гвозди́ками в петлице.

Однако никто не мог сравниться с Нэнси экстравагантностью в одежде. В начале 1920-х она придумала свой способ повязывать голову платком и ввела в моду тюрбаны; она носила платья из тканей с геометрическими узорами по эскизам художницы Сони Делоне, а в середине 1920-х полюбила массивные африканские серьги и браслеты из слоновой кости. Все эти наряды и аксессуары выглядели очень эффектно, и журналисты утверждали, что Нэнси задает тренды. Она даже красилась иначе – рисовала удлиненные стрелки угольным карандашом, а губы резко выделяла алым, отчего ее рот казался резко очерченным и даже напряженным. В те годы любая газета или журнал гарантированно раскупались как самые модные и востребованные, если в них была ее фотография.

Естественно, на всех фотографиях – случайных, сделанных друзьями, или постановочных портретах Сесила Битона – Нэнси хранила безупречное самообладание. В знаменитой серии портретов, снятых в 1929 году, ее позы напоминают абстрактное искусство: острый подбородок лежит на ладонях, тонкие руки по локоть унизаны браслетами из черного дерева и слоновой кости. Но хотя она уделяла внешности много времени и искренне увлекалась модой – некоторые даже считали ее гениальной в этом отношении, – она не хотела, чтобы ее запомнили только благодаря нарядам. Нэнси стремилась прославиться не манерой одеваться, а стихами.

В первую половину 1920-х она усердно занималась творчеством. Переезжая из гостиницы в гостиницу, всегда держала под рукой блокноты и ручки, и даже во время отдыха в Европе дисциплинированно писала каждый день, оттачивая глаз и стиль с помощью дневниковых записей и писем. В апреле 1921 года у нее вышла первая книга стихов, получившая вдохновляющие отзывы. В «Изгоях» сохранилось немного от ее прежнего подросткового позерства – она называла себя «совсем чужой, изгнанницей, отвергнувшей законы жизни», – но журнал «Нейшн» похвалил книгу и охарактеризовал ее стихи как «пусть несовершенные, но абсолютно искренние и обладающие странной индивидуальностью».

Джордж Мур, тогда писавший для «Обсервера», рассудил, что Нэнси демонстрирует признаки «гениальности» и «уникальной манеры видения и чувствования», хоть и упрекнул ее в недостатке «мастерства, такта и рассудительности». Но Мур, разумеется, мыслил предвзято; куда более безжалостную и объективную оценку своего труда Нэнси получила от Эзры Паунда, которому отправила стихотворение в надежде, что тот поспособствует его публикации. Паунд ответил дружелюбно, но ясно дал понять, что Нэнси была еще новичком и ей многому предстояло научиться, а ее поэтическую манеру, если таковая у нее имелась, было трудно различить за оглушительным влиянием поэтов, которых она любила в детстве.

Милая Нэнси,

Я сегодня же отнесу твое стихотворение в «Циферблат», но скажи, какого лешего ты пишешь на устаревшем диалекте с каденциями в духе покойного Альфреда Теннисона?..

Ямбический пентаметр коварен, с ним никак не избавиться от мертвых фраз… в рифме нет смысла, если не меняется порядок слов…

И бога ради, зови полночь полночью, а не «полночным часом».

Нэнси было тяжело читать это перечисление своих недостатков, но она сохранила письмо, вложив его между страниц поэтического блокнота. Уважаемые ею писатели, включая Т. С. Элиота, с которым, по словам одного ее биографа, у нее был краткий роман в 1920 году, считали безжалостные редакторские вердикты Паунда чем-то вроде гласа Божьего. Но была еще одна причина, почему она бережно сохранила письмо – Паунд был с ней ласков, и в письме явно содержался намек на возможность более близкого знакомства. Недавно он переехал в Париж (Нэнси писала ему, еще когда жила в Лондоне), и в заключительном параграфе письма ей увиделось скрытое приглашение: «Жаль, что ты не можешь приехать и спасти меня от свирепых нападок одиноких путешествующих американок».

Паунд приглянулся Нэнси еще в 1915 году, когда Мод приглашала его на чай: его задорная элегантная золотая серьга в ухе и брюки из зеленого сукна поразили ее не меньше, чем его интеллект. И есть основания полагать, что после ее переезда в Париж у них с поэтом начался роман. Возможно, он продолжался некоторое время с перерывами. Паунд был по-своему верен жене, английской художнице Дороти Шекспир, и дольше всего им с Нэнси удалось пробыть наедине во время пешего похода по югу Франции в 1922 году – Дороти тогда уехала. Для Нэнси это был идеальный отпуск. Ее всегда вдохновляли бескрайние панорамы, а Паунд с его резкими мнениями и безграничным любопытством был их эквивалентом в человеческом обличье. Недоступность лишь усиливала его привлекательность в ее глазах.

Она пыталась устроить и другие свидания с ним и осенью 1922 года сняла квартиру в Венеции, надеясь, что там они будут вместе писать стихи. «Приезжай. Я уже представляю, как за завтраком мы делим инжир и ругаем ужасный местный чай… Будем часами сидеть за двумя пишущими машинками». Она верила, что станет лучшим поэтом и даже лучшим человеком, если сможет чаще бывать с ним рядом: «Без тебя мне так скучно… нечем себя занять. Напиваюсь одна белым вермутом и грущу по Парижу».