Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

приглашена на два-три ужина». Она разослала этот памфлет не только своим друзьям, но и друзьям матери, в том числе, по слухам, принцу Уэльскому. Почти все пришли в ужас. Джанет и Солита сгорали от стыда, Генри счел его «омерзительным», и все постановили, что подобное поведение простительно Нэнси лишь из-за ее проблем с психическим здоровьем. В феврале того года Нэнси и Генри ездили в отпуск с Брайаном Ховардом; тому показалось, что она еле держалась. «Она слишком много тараторила и не умолкала ни на секунду. Как пьяная, но она не пила. А уж если выпивала, пиши пропало». Ховард также отметил, что она беспрестанно «пререкалась» с «бесконечно терпеливым дурачком Генри», чья бесстрастность раздражала его не меньше, чем взбудораженность Нэнси.

На самом деле Генри был не бесстрастен, он просто впал в психологическое оцепенение. «Я просто никак не реагировал», – вспоминал он. К тому времени он догадался, что Нэнси больна и, возможно, находится на грани срыва, и, хотя они окончательно расстались лишь в 1935 году, тогда, в 1931-м, он уже перестал верить, что может ей помочь. Даже Мод понимала, что Нэнси не ведает, что творит. С осторожной сдержанностью она отказалась комментировать выпады дочери, сказав лишь, что «больного человека всегда можно простить».

Но Нэнси не нуждалась в ее прощении. Опубликовав свой очерк, она намеренно отреклась от матери и уничтожила их с Мод отношения. Они больше никогда не виделись; Нэнси отказывалась даже писать матери и оставила ее в прошлом, как и свое несчастливое привилегированное детство, самозабвенное прожигание жизни в военное время, флэпперское легкомыслие, уроки чарльстона, разговоры в парижских кафе. Тонкокожая и обозленная на весь мир, Нэнси решила, что время игр кончилось. Другие продолжали считать ее иконой стиля 1920-х, но сама она уже повернулась лицом к новому десятилетию, в котором ее ждала совсем другая жизнь – жизнь политической активистки.

Глава десятая

Зельда

Приехав в Париж в мае 1924 года, Зельда и Скотт были полны надежд, совсем как Нэнси, прибывшая во французскую столицу четырьмя годами ранее. Солнце сочилось сквозь ветви позднецветущих каштанов; за столиками уличных кафе влюбленные пили вино, будто сухого закона и не бывало. За доллар давали девятнадцать франков, курс постоянно рос, и Фицджеральды ощущали себя богатыми и свободными. Они гуляли по Елисейским Полям – Скотт с щегольской тростью с серебряным набалдашником, Зельда – в простом голубом платье, которое сшила сама. Она называла его «платье Жанны д’Арк».

По приезде их познакомили с американской парой, которая, по слухам, знала в Париже всех и каждого. Сара и Джеральд Мерфи переехали в Париж с первой волной эмиграции – художниками и интеллектуалами, бежавшими от агрессивного материализма послевоенной Америки, «вульгарных билбордов» и «автомобилей, наводнивших улицы, как крысы». За три года в Париже они обросли связями и теперь водили знакомство и с культурными гигантами вроде Пикассо и Стравинского, и с молодыми экспатами вроде Хемингуэя. Как только Зельда встретила Мерфи, она сразу узнала в них южную породу. Белокожая красавица Сара обладала уверенным интеллигентным лоском и казалась женщиной, в чьей жизни царило завидное равновесие. Они с Джеральдом приехали в Париж рисовать и учились у русской футуристки Натальи Гончаровой, но Сара находила время для своих трех детей, была спокойной любящей матерью и поддерживала гармонию в браке.

Глядя на Сару и ее Париж, Зельда мельком увидела, какой могла бы стать ее собственная жизнь, если бы ее не терзали сомнения. Но они со Скоттом пока не планировали жить в городе. Скотт должен был закончить роман, и они договорились снять недорогое жилье на морском берегу, надеясь на период целительного покоя. Мерфи предложили поехать на побережье Средиземного моря, где они сами хотели провести отпуск. Скотт и Зельда вдохновились описанием девственных ландшафтов Прованса и теплого бирюзового прибоя и отправились в долгое железнодорожное путешествие на юг, взяв с собой Скотти, британскую няню Лилиан Мэддок и семнадцать чемоданов, в которых уместилась вся их американская жизнь.

Конечным пунктом их путешествия стал Сен-Рафаэль, город белых оштукатуренных стен и терракотовых крыш. Они нашли большую виллу всего за семьдесят девять долларов в месяц. Вилла «Мари» была не только дешевой по американским меркам, она показалась им раем на Земле. В воздухе витали ароматы лимона и жасмина, дом, выкрашенный в оливоково-зеленый цвет, укрывался в тени темных раскидистых сосен, а с балконов, выложенных бело-голубой плиткой, открывался бескрайний вид на море. Зельда тут же отправилась за покупками, набрала пляжных зонтиков, эспадрилий и купальников и впала в блаженный транс: целыми днями купалась и загорала. Позже она написала, что им со Скоттом повезло, что они вовремя сбежали: «О, как же счастливы мы будем вдали от всего, что чуть нас не уничтожило».

Скотт же считал, что этим летом ему выпал последний шанс. Ему не терпелось закончить великий роман; он чувствовал, что тот живет у него внутри. «Чисто творческий замысел, – уверял он своего редактора Макса Перкинса, – ничего похожего на дурацкие фантазии из моих рассказов; полноценный устойчивый вымышленный мир, настоящий и яркий». В некоторых отношениях «Великий Гэтсби» стал очередной художественной переработкой жизней самих Фицджеральдов: Дэйзи Бьюкенен была Зельдой, такой же «волнующей», но более глупой и богатой, а Джей Гэтсби – мальчишкой с фермы, ставшим миллионером и, как и Скотт, верившим в необходимость иллюзий. «Иллюзии расцвечивают мир, и становится уже все равно, где правда, а где вымысел». Но хотя в основе романа лежала личная история, Скотт все же мыслил шире и пытался изобразить более масштабную коллективную фантазию – американскую мечту.

Гэтсби тоже жил в эпоху джаза, но с куда большим размахом, чем все остальные герои Скотта. Его богатство напоминало сказку в стиле ар-деко: роскошные вечеринки, «золотистая музыка под коктейли», дорогая одежда и автомобили. Его шикарный «роллс-ройс» «цвета густых сливок», «сверкающий никелем», с лабиринтами «уступами расположенных щитков», в которых «отражался десяток солнц», символизировал сверкающую абсурдность его жизни. Но Скотт не просто описывал блеск этой фантазии, он представлял ее своего рода роскошным пузырем, плавающим на поверхности грязного коррумпированного болота современного американского капитализма. Скотт становился зрелым писателем. Он понимал, что отчаянное стремление Гэтсби вернуть их с Дэйзи идеальную любовь является частью яркой и хрупкой мечты его собственного поколения, которое путает владение красивыми вещами со счастьем и свободой.

Скотт также прекрасно понимал, какое разрушительное воздействие оказала эта путаница на них с Зельдой. В течение нескольких недель на вилле «Мари» он пытался вести простой и трезвый образ жизни