Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

злобе бросил, что они гомосексуалы, но слух пустил корни. Среди тех, кто в него верил, была Тамара Лемпицка; она утверждала, что, если человек так выпячивает свою маскулинность, как Хемингуэй, это подозрительно. Она также называла их с Гертрудой Стайн двумя «занудами, которые мечтают быть теми, кем не являются – он хочет быть женщиной, а она – мужчиной». Однажды Зельда решила подразнить Скотта, повторив этот слух и сказав, что «Эрнест – всего лишь голубой цветочек с волосатой грудью», Фицджеральд рассвирепел и велел ей никогда не говорить подобные «клеветнические вещи».

Недовольство медленно накапливалось. Позднее Зельда признавалась, что Париж был «идеальным рассадником семян обиды» между ней и Скоттом. Они вели неестественный образ жизни и не нашли себе места ни в элегантном и непостижимом мире коренных парижан, ни в общине экспатов, где все друг о друге судачили и постоянно конкурировали. В книге «Спаси меня, вальс» Зельда писала, что им не удалось «даже частично уловить биение другого пульса», кроме оставшегося за океаном. Скотт так и не полюбил Париж. Он плохо говорил по-французски и не видел никакой романтики в городе, где текли водопроводные трубы и готовили слишком мудреные блюда. В глубине души он упрямо тосковал по дому. Зельда тоже порой чувствовала себя не у дел. Она знала французский лучше Скотта, но все же говорила не идеально и часто не могла участвовать в разговорах об искусстве, книгах и философии, а ведь именно это обсуждали в барах и на вечеринках. Сара считала, что Зельда обладала исключительной интуицией и тонким восприятием, но не умела вести «интеллектуальные беседы» и могла болтать «лишь о том, что придет в голову».

Зельда и так переживала, что «ничего не добилась», а потом у нее случился рецидив инфекции органов малого таза, от которой она страдала и раньше, и ее уверенность в себе потерпела очередной удар. С началом лета, когда город охватила жара, она с облегчением уехала в Антиб; Мерфи купили там отпускную виллу и занимались капитальным ремонтом. Море, как всегда, восстановило ее силы, и она проводила счастливые дни, нежась на солнышке с Мерфи – Джеральдом, стройным и очаровательным в своей элегантной плетеной панаме, и Сарой, восхитительно стильной – та носила купальник с ниткой жемчуга, которую оборачивала вокруг шеи несколько раз, копируя герцогиню Ратленд, с которой встречалась раз в Англии до войны. Скотт начал новый роман об экспатах на Ривьере, был полон оптимизма и сил, а довольная Зельда целыми днями придумывала игры со Скотти и тремя детьми Мерфи.

Но вечера проходили более беспокойно. Тем летом на Ривьеру запустили роскошный «Голубой поезд», экспресс до южного берега Средиземного моря, и на курортах толпилась модная парижская публика. Недалеко от Мерфи жили Этьен де Бомон, певица кабаре Мистенгет, Жан Кокто, Мари Лорансен и чета Пикассо (последние несколько раз встречались с Фицджеральдами, но не понравились друг другу – Пикассо счел Зельду слишком странной). На Ривьере также гостили американские друзья Мерфи – Арчи Маклиш с женой, и каждый вечер кто-то неизменно устраивал вечеринки. В письме американской подруге Зельда лишь отчасти в шутку замечала: «Мы приехали в Антиб отдохнуть, а в итоге часами пьем. Прямая узкая дорожка вновь завиляла и задрожала под ногами».

Уверенность Зельды в то время тоже «виляла». Однажды они со Скоттом и Мерфи поехали в ресторан высоко в горы, и их посадили за столик рядом с Айседорой Дункан и общими друзьями. Зельде показалось, что танцовщица выглядит старой и потасканной; она расплылась в талии, волосы были покрашены пятнами. Но Скотт был очарован Дункан и подошел высказать ей свое почтение, с обожанием сел у ее ног и позволил ей провести рукой по своим волосам. Дункан кокетливо и громко объявила, в каком номере остановилась. Остальным это показалось безобидной игрой, но Зельда почувствовала себя невыносимо: ей казалось, что ее отвергли и затмили.

Зельда очень ценила, что они со Скоттом умели улавливать настроение друг друга; ей казалось, что на этом держится их брак. Джеральд отмечал, что в определенные моменты они вдруг становились «неразделимы» и словно настраивались на одну эмоциональную волну, которая принадлежала только им. Тем вечером Скотт был слеп к ее чувствам, и Зельда не могла этого выносить. С террасы ресторана вниз вели крутые ступени; за ними располагался обрыв. Не говоря ни слова, она встала и бросилась вниз, скрывшись в темноте, а когда появилась снова – в разорванном платье, с окровавленными ногами, – никак не объяснила, где пропадала. Сара попыталась привести ее в порядок, но Зельда лишь раздраженно ее оттолкнула. Позже стало ясно, что этот случай свидетельствовал о начинающихся проблемах с психикой, но тогда друзья списали все на очередную ее странную выходку.

Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Зельда пыталась лечиться от хронической инфекции и не теряла надежды зачать. В начале 1926 года, вероятно, по совету Дианы Купер, отправилась в лечебный санаторий в Пиренеях, а в июне ей удалили аппендикс. Следующим летом Фицджеральды вернулись на Ривьеру; физически Зельда чувствовала себя намного лучше, но в душе не находила покоя. Скотт почти весь год переживал из-за нового романа или пил с Хемингуэем. Зельда не написала ни слова после приезда во Францию и совсем забросила живопись.

У Мерфи, напротив, все было прекрасно. Они закончили ремонтировать виллу «Америка», и летом все друзья съехались ей полюбоваться. Интерьер в стиле ар-деко был выдержан в строгой черно-серебристой гамме с вкраплениями цвета в виде букетов роз, камелий и олеандра, которые каждое утро собирали в саду. Рядом с виллой находился идеальный пляж, который каждое утро чистили от водорослей, чтобы Мерфи и их друзья наслаждались безупречным видом, потягивая предобеденный херес из хрустальных бокалов, пока дети резвились в волнах.

Джеральд был одаренным художником и вложил свой недюжинный талант в воплощение фантазий об идиллической вилле на Ривьере. Однако Джон Дос Пассос считал, что ее красота утомляла: «Больше четырех дней я не выдержал. Я будто пытался жить в раю. Надо было возвращаться на землю». Что до Скотта и Зельды, идиллия дома Мерфи служила укором их собственному хаотичному быту.

Скотт постоянно ощущал фрустрацию. Он пытался работать в новом жанре, взяв за основу романа два недавних реальных убийства и пытаясь сплести захватывающую криминальную историю о молодом киномеханике, которого обстоятельства толкают к убийству матери. Но он никак не мог нащупать нужную литературную манеру; лето грозило обернуться ворохом пустых листов и впустую потраченных часов, и он корил себя и называл «позорным и никчемным