Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

class="p1">Скотт великодушно хвалил ее сочинения. Одной из милейших черт его характера была способность видеть и лелеять дарования окружающих, когда он отчаивался в собственных талантах. В следующем году он признался Максу Перкинсу, что литературная манера Зельды отличается «странной способностью переносить в места, где ты бывал, и вызывать их в памяти; ни у кого не встречал подобного». Позже он даже признавался, что она была «великим оригиналом; ее пламя, разгораясь, пылало ярче моего». Но двум работающим писателям было трудно ужиться в Эллерсли. Отчасти Скотту нравилось, что у них снова появились общие интересы. Он охотно помогал ей с практическими вопросами и попросил своего агента Обера составить для нее контракт с журналом. Советовал, как организовывать работу и придать рассказам законченный вид. Однако легкость, с которой ей давалось писательство, служила укором его собственным творческим терзаниям. Он тоже легко писал рассказы, и те приносили доход, а вот новый роман ускользал от него, «как сон».

Скотт не мог не сравнивать свое творчество с творчеством Зельды, но и она видела в нем соперника. Ее редактор Г. Н. Суонсон продолжал настаивать, чтобы все ее рассказы были подписаны двумя именами: «Скотт и Зельда Фицджеральд». И отчасти она соглашалась, что так они будут лучше продаваться, – имя Скотта автоматически удваивало, если не утраивало ее гонорар, а ей нужны были деньги на занятия балетом. Скотт платил ей щедрое содержание, но она хотела самостоятельно строить свою балетную карьеру и не желала, чтобы та была «подарком» Скотта. При этом в глубине души она ощущала яростное унижение оттого, что ей приходится прибавлять к своему имени имя Скотта. На рукописях рассказов она вычеркивала его и гневно добавляла приписку черной ручкой: «Нет! Это мое». Когда один из ее рассказов, купленный «Сатердей Пост» в марте 1930 года, вышел под именем Скотта, это стало для нее настоящим ударом. Агент Скотта утверждал, что таким образом «Пост» пытался разграничить этот рассказ и те, что были опубликованы в «Колледж Хьюмор», и щедро заплатил за эту привилегию, но Зельда чувствовала, что ее предали.

Доверие и общение в их браке теперь держались на волоске, грозившем оборваться в любой момент, а восстанавливать разрушенные связи становилось все тяжелее. Осенью в Эллерсли-хаус приехал Хемингуэй и, как обычно, оказал разрушительное воздействие на отношения Скотта и Зельды. Он развелся с Хэдли и, хотя это противоречило его принципам, влюбился в яркую и стильную американскую журналистку Полин Пфайффер; недавно та родила ему сына. Зельда воспринимала его визит как жестокое вмешательство в свою жизнь; все проходило по обычному сценарию – Скотт и Эрнест напивались, Скотт одалживал Эрнесту деньги, хотя им самим их едва хватало. Но больше всего Зельду напрягало присутствие Патрика, веселого и крепкого малыша, сына Хемингуэя и Пфайффер.

Этот мальчик и наслаждавшаяся материнством Полин служили Зельде болезненным напоминанием, что сама она никак не может зачать. Они со Скоттом не занимались любовью уже несколько месяцев и чаще всего были слишком заняты или уставали, чтобы об этом вспоминать. Но стоило Эрнесту похвастаться милейшим нравом Патрика и пошутить, что к нему всегда можно обратиться, если кто-то захочет идеального ребенка, разговор зашел на опасную территорию. Они начали спорить о сексе; Зельда дразнила Скотта, говоря, что в постели тому не хватает фантазии и у него слишком маленький пенис, а тот в отместку заявил, что ни он, ни другой мужчина не сможет ее удовлетворить, потому что она влюблена в Егорову и в половину женщин с улицы Жакоб.

Они били друг друга по больному и, когда в марте следующего года отправились в Европу, потеряли всякую сдержанность. Во время одной из ссор на борту корабля Скотт подошел к какой-то пассажирке и спросил, какие пенисы предпочитают женщины – «большие или маленькие». Зельда яростно накинулась на него, назвала жалким и заявила, что он ее позорит, а он вскоре наказал ее, заставив заняться с ним анальным сексом. Потом она призналась, что это был худший момент в их браке, «самое мерзкое животное унижение, которое мне когда-либо приходилось переживать». Она прониклась к Скотту отвращением и начала не то осознанно, не то бессознательно делать все то, чего он так боялся.

Весной 1929 года в Париже она перестала ждать сочувствия и понимания от Скотта и стала искать его у других женщин. «Я понимала, отчего у них такие ласковые взгляды», – писала она. Она подружилась с двумя-тремя девушками из балетной студии и любезничала с посетительницами салона на улице Жакоб, намекая, что готова к интрижке. Ей начала оказывать знаки внимания Нэнси Хойт, сестра поэтессы Элинор Уайли и мужа Евгении Бэнкхед Мортона; обхаживала ее и Долли Уайльд. Симпатии последней особенно льстили Зельде: племянница Оскара Уайльда носила экстравагантные шарфы из золотого ламе и отличалась едким остроумием, не уступая своему дядюшке. Даже Скотт ею восхищался и считал истинной оригиналкой. Зельде нравился этот тонкий женственный флирт, но она боялась. Она выросла в Алабаме, ее сексуальность сформировалась в рамках четких традиционных представлений: у каждой южной красавицы должен быть южный кавалер. Мысль о том, что у нее, возможно, есть лесбийские наклонности, казалась ей отталкивающей.

Хотя теоретически в 1920-е годы общество стало более толерантным к сексуальной идентичности, мало кто решался признаться в своих желаниях. Лишь поистине дерзкие женщины вроде Тамары или сознательные лесбиянки вроде Натали открыто об этом заявляли. В конце 1920-х годов исследование 2200 американок из среднего класса показало, что у многих из них бывали лесбийские «импульсы»; почти половина опрошенных отвечали, что состояли в тесной эмоциональной связи с другой женщиной, а четверть признались, что имели сексуальные отношения. Поколение Зельды лишилось миллионов молодых мужчин, погибших на войне, и многие женщины искали физической близости с представительницами своего пола. Впрочем, на людях это демонстрировали крайне редко. В большинстве сообществ сохранялось табу на лесбийские отношения, и даже Таллула, поначалу не скрывавшая своих отношений с женщинами, нередко оказывалась в ситуациях, когда необходимо было притвориться гетеросексуальной.

Смятение Зельды достигло критической точки, когда они пошли в салон Барни вместе со Скоттом, и тот заметил, как Долли Уайльд неприкрыто к ней приставала. Возможно, Долли просто пошутила, но он увидел в этом вызов своей маскулинности и угрозу их браку. Последовала очередная ссора с обвинениями и взаимными упреками, касавшимися сексуальной сферы: Скотт кричал, что Зельду привлекает «развратная истеричная лесбиянка»; она обозвала его «голубком». На самом деле Зельда отчаянно нуждалась в его помощи и ждала, что он распутает клубок обуревавших ее непонятных чувств. Ей казалось, что Долли вынуждает ее сделать