Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

шаг, для которого она «морально и практически не приспособлена», но, когда она стала умолять его поговорить с ней рационально, он не смог ответить из-за переполнявшего его непонимания и антагонизма. Зельда нашла в его вещах презервативы и обвинила в измене; он ответил, что хотел заняться сексом с парижской проституткой и доказать ей, что он мужчина.

К моменту, когда пришло время уезжать на юг Франции на лето, они наговорили друг другу все, что только могли. Оба чувствовали себя опустошенными, уставшими от ссор и виноватыми. Скотт писал Хемингуэю, что «плачет пьяными слезами». Мерфи тревожились за обоих Фицджеральдов: их испугала бледность Скотта, а Зельда выглядела измученной – иссохшая белая кожа, дергающиеся уголки губ. Джеральд заметил, что она смеялась невпопад и смех ее звучал «безумно», но совсем не весело. Она все чаще замыкалась в себе, и в этом пограничном состоянии ей выпал шанс, который мог изменить ее жизнь.

Они остановились в Каннах; Зельда брала уроки у балетмейстера оперы Ниццы. Тот устроил ее на две очень маленькие роли в кордебалет. Хотя с точки зрения балетной техники это была очень простая работа, для Зельды она могла стать первой ступенью на пути потенциальной карьеры. Возможно, именно благодаря этим ролям в конце сентября ей написала Юлия Седова, балерина из Санкт-Петербурга, которая теперь заведовала труппой в неапольском оперном театре «Сан-Карло». Седовой не хватало одной балерины для осенней постановки «Аиды», и она спрашивала, интересна ли Зельде данная вакансия.

Эта работа тоже обещала быть несложной. Балетные номера в операх служили скорее фоном, отличались краткостью и примитивностью хореографии. Но приглашение Седовой все равно было очень существенным. Она не только предлагала Зельде сольную партию в «Аиде»; она просила ее остаться в Неаполе до конца сезона на небольших ролях и набираться бесценного сценического опыта. Всего через два года учебы Зельде выпал шанс воплотить мечты и стать профессиональной балериной. Но она не знала, как реагировать.

Занимаясь у Егоровой, она концентрировалась лишь на ежедневных упражнениях и никогда не сталкивалась с потенциальными ограничениями своего таланта. Она фантазировала, что сможет сделать карьеру балерины, и воображала, что скоро ее пригласят танцевать в престижную труппу вроде «Русского балета» Дягилева. Эта наивная фантазия настолько захватила ее, что, когда несколькими месяцами ранее в балетную студию Егоровой пришел человек посмотреть, как Зельда танцует, она решила, что он разыскивает таланты для Дягилева. Каково же было ее разочарование, когда она выяснила, что это представитель «Фоли-Бержер», и он пришел посмотреть, умеет ли жена Скотта Фицджеральда «танцевать шимми». Теперь же ей казалось, что, если она примет предложение Седовой и станет выступать в оперном театре, это будет равнозначно отказу от мечты стать великой балериной и признанию, что ей никогда не достичь уровня Егоровой, Павловой и других кумиров, на которых она равнялась.

Даже если бы она рискнула и пошла работать к Седовой, ее мучила мысль, что придется выживать в Неаполе одной. Она в задумчивости поделилась с Сарой Мэйфилд желанием начать жизнь сначала и компенсировать потерянные годы. Но за двадцать девять лет она так и не освоила базовые практические жизненные навыки: Скотт всегда распоряжался деньгами, планировал путешествия, арендовал дома. Если бы он согласился поехать с Зельдой в Неаполь, она, может, и приняла бы предложение Седовой, но у него накопилось столько претензий к ее балетным экзерсисам, что это было просто невозможно. Он также искренне верил, что поощрять ее опасно. Позже, когда Зельда заболела, она вынудила Скотта попросить Егорову объективно оценить ее талант, и он с большой неохотой показал ей эту характеристику. Егорова написала, что у Зельды есть природные способности, но она слишком поздно занялась балетом и теперь едва ли сможет стать профессиональной балериной. Она могла бы в лучшем случае работать на Бродвее, например, в труппе Леонида Мясина в нью-йоркском театре «Рокси».

Позже Зельда переиначила этот эпизод в своей голове. Стала всем говорить, что Неаполь был для нее возможностью, которая выпадает раз в жизни, что ее пригласили стать «примой в крупнейшей балетной труппе», а Скотт запретил ей ехать. Но рассказ, написанный ею вскоре после этого случая – «Девушка, у которой, вероятно, был талант», – говорит о том, что она прекрасно все понимала. Ее героине, нью-йоркской балерине, делают похожее предложение, способное изменить ее карьеру, но в решающий момент она трусит и уезжает с любовником в Китай.

Летние толпы схлынули, настало время ехать обратно в Париж, но Зельда уже не чувствовала прежнего восторга при мысли о возвращении в балетную студию Егоровой. Письмо Седовой спровоцировало в ней сильный внутренний конфликт. Однажды они со Скоттом ехали домой по серпантину; внезапно Зельда схватила руль, и машина чуть не упала в пропасть. Позже она сделала вид, что ничего не было, сказала, что машина «сошла с ума», но Скотт считал, что она им обоим желала смерти. В Париже она оставалась взвинченной. Она вернулась к занятиям балетом, но также и к тусовкам: обеды, ужины, вечеринки «У Максима» мелькали нескончаемым круговоротом. «Никто не знал, чья это вечеринка, – писала она, – и так продолжалось несколько недель. Когда казалось, что еще одну ночь я просто не выдержу, я шла домой и отсыпалась, а когда возвращалась, на вечеринке были уже все новые люди, решившие во что бы то ни стало не дать ей заглохнуть».

Иногда посреди этой круговерти она испытывала такую невесомость, ощущала такую нереальность происходящего, что приходилось хвататься за стол, иначе казалось, что она улетит. Город стал чужим. Летом в нем было полно американцев – туристов, агрессивных и напористых, бравирующих сильным долларом и рыночным капиталом. Но в октябре американский фондовый рынок рухнул, и в Париже настал хаос и неопределенность. Скотт, увлекавшийся денежными системами, боялся духовных и финансовых последствий нестабильности рынка и был убежден, что кризис предвещает конец американской мечты в целом и их с Зельдой личной мечты в частности.

В конце того года он сделал безрадостную запись в дневнике: «Крах. Уолл-стрит. Зельда». Психическое состояние Зельды ухудшалось с каждым днем, она вела себя непредсказуемо и совсем утратила связь с окружающими людьми и событиями. В начале 1930 года Скотт отвез ее в отпуск в Северную Африку в надежде, что смена обстановки оживит ее природную любознательность. Но провалы, когда Зельда, казалось, полностью теряла связь с миром, становились все более длительными и интенсивными. В Алжире мир виделся ей будто «сквозь черную марлевую завесу».

Иногда это состояние казалось Зельде чем-то экстраординарным и вызывало восторг: «Краски расплывались в бесконечность, становились единым целым