Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

и критики хвалили ее восприимчивое и оригинальное видение. В 1923 году она написала портрет Андре Жида, стилизовав его умное лицо в подобие африканской маски: резные точеные грани лица, блестящие черные щелочки глаз. В портрете своего друга великого князя Гавриила Константиновича Романова (1927) ей удалось запечатлеть смесь благородства и распущенности, не только блистательно точно характеризовавшие самого Романова, но и навевавшие печальные мысли об исчезновении всего русского дворянства. Но какими бы внушительными ни были ее достижения, в мире искусства многие считали портреты архаикой. Европейская живопись переживала модернистский бум, и устаревший жанр портрета не мог обеспечить Тамаре статус.

Позднее она все-таки нашла течение, к которому выгодно примкнула, – ар-деко или стиль модерн. Но в середине двадцатых ар-деко еще считался направлением коммерческого дизайна. Он получил свое название в честь Международной выставки современного декоративного и промышленного искусства, открывшейся в Париже в 1925 году. На выставке были представлены всевозможные экспонаты – от мебели и бытовой техники до одежды и архитектурных объектов. Выставка пропагандировала глянец, смелый образ жизни в полном соответствии с духом послевоенной эпохи. Яркие цвета и функциональные геометрические формы, космополитичность и смешение культурных и исторических влияний – среди экспонатов были радиоприемник в форме ацтекской пирамиды и мещанский обеденный сервиз с африканским орнаментом. Далеко не все посетители выставки могли позволить себе построить целую виллу в стиле ар-деко, как чета Мерфи, но у большинства все же имелись средства на покупку отдельных предметов: хромированного кофейника, компактной пудры в форме ракушки или красивого граненого флакончика духов.

В дальнейшем связь живописного стиля Тамары с эстетикой ар-деко станет очевидной, а в 1978 году она даже будет утверждать, что стояла у истоков этого художественного течения, и элементы ар-деко прослеживаются уже в ее картине 1925 года «Ирен с сестрой», которую она считала одним из величайших своих достижений. Но в 1920-е годы принадлежность к ар-деко никак не способствовала популярности ее работ, и чтобы продвинуться в карьере, она стала искать спонсоров и покровителей. Салоны, где она уже выставлялась – Осенний салон и Общества независимых художников, – представили ее работы широкой публике. Но в то время в Париже все большее влияние начали приобретать маленькие независимые галереи, и в 1925 году Тамара ощутила необходимость найти свое выставочное пространство, которое способствовало бы развитию ее карьеры.

Инстинкт подсказывал, что парижский рынок искусства уже переполнен и лучше поискать где-то еще. Возвращаясь из Италии с Кизеттой и Мальвиной, Тамара заехала в Милан и нанесла визит богатому коллекционеру графу Эмануэле Кастельбарко. Позже она утверждала, что они встретились случайно – начинающая художница трепеща предстала перед уважаемым мэтром. Но на самом деле она тщательно спланировала их встречу, взяла с собой портфолио с фотографиями, чтобы показать ему свои картины, и заранее продумала условия сделки. Переговоры увенчались успехом: граф предложил ей двухнедельную персональную выставку в своей миланской галерее «Боттега ди Поэзиа».

Открытие назначили на конец ноября, всего через четыре месяца, и Тамара вернулась в Париж в адреналиновой горячке. Она заставляла друзей и родственников позировать, экспериментировала с натюрмортами и к моменту возвращения в Италию подготовила пятьдесят картин. Тем временем граф Кастельбарко созвал друзей и итальянскую прессу, чтобы те оказали ей теплый прием. Тамара была счастлива; в последний раз она ощущала на себе столько восторженных взглядов, когда шла к алтарю в свадебном платье в Санкт-Петербурге. В Милане все обращали на нее внимание и восхищались ею. Французский критик Жак Ребо, написавший предисловие к выставочному каталогу, лестно о ней отзывался и удостоил ее таких эпитетов, как «проповедница кубизма» и «гений формы». Итальянские критики тоже рассыпались в похвалах; воодушевило Тамару и гостеприимство богатых и культурных друзей Кастельбарко.

Это были космополиты и аристократы, люди, с которыми она сразу почувствовала себя в своей тарелке. В Париже она вращалась в самых разных кругах: среди ее знакомых были писатели и художники, обитатели левого и правого берегов Сены, социалисты и сюрреалисты. И ей приходилось прилагать усилия, чтобы внедриться в каждый из этих кружков. На безумных вечеринках Жюля Паскина – знаменитого художника и эксцентрика, который стоял за мольбертом в костюме матадора и ужинал в халате и котелке, – она познакомилась с видными представителями левобережной богемы: Хемингуэем и Лючией Джойс; в салоне Натали Барни – с маркизой де Казати, Мерседес де Акоста и писательницей Колетт. Она знала Джанет Фланнер, Нэнси Кунард, Зельду Фицджеральд и Сару Мерфи. Тесно общалась с Жаном Кокто, а тот знал всех и вся; называла своими друзьями Коко Шанель и Жана Пату и хвасталась, что нюхала кокаин с Андре Жидом. Но никто из этих людей не был ее близким другом, тем более американские и британские экспаты: тогда она еще плохо говорила по-английски.

А в Милане ее познакомили с людьми, которые были очень на нее похожи: привилегированные по рождению, инстинктивно придерживающиеся правых политических взглядов, при этом истинные гедонисты. Ее лучшим другом стал маркиз Гвидо Сомми Пиченарди, утонченный молодой человек, знакомый со всем европейским бомондом – от семьи Полиньяк до Алисы Кеппел и ее дочери Вайолет Трефузис (обе прославились скандалами: первая была любовницей короля Эдуарда VII, вторая – Виты Сэквилл-Уэст). Пиченарди стал покровителем Тамары и, возможно, даже ее любовником. «Я ни в чем себе не отказывала, – позже хвасталась она. – У меня всегда были innamorato [108], всегда. Для вдохновения я любила выйти вечером и найти красивого мужчину, чтобы тот сказал, как я хороша, как прекрасно рисую… а когда он дотрагивался до моей руки… мне это нравилось! Мне это было необходимо».

В Милане Тамара задержалась на несколько недель, налаживая контакты и наслаждаясь новыми любовниками. Она сдержала данное Кизетте обещание и приехала домой к Рождеству, но ее так вдохновили достижения, что сразу после семейных торжеств она вернулась к занятиям живописью. В ноябрьском выпуске «Харперс Базар» за 1925 год целую страницу занимали их с Кизеттой фотографии: они играли с обручами в Булонском лесу. Тамара утверждала, что эти снимки были сделаны случайно: мол, проходивший мимо фотограф попросил их позировать. Но портреты выглядели постановочными – видимо, Тамара сама их инсценировала. Мать с дочерью были одеты с иголочки: Тамара в полосатое шерстяное пальто с роскошными широкими бархатными манжетами, Кизетта – в пальто в клетку, белоснежные перчатки и носочки. Тамара слегка придерживает обруч на талии Кизетты, чтобы его было лучше видно, и обе весело улыбаются в объектив, будто нет ничего более естественного, чем их совместная игра.

На самом деле в тот период Кизетта почти не видела мать. Воодушевившись