Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

Она вернулась с самодовольным видом, чем вывела Тадеуша из себя. Тот уже несколько месяцев знал об ее играх с Д’Аннунцио и читал цветистые любовные письма, которые поэт ей присылал, а Тамара и не думала прятать. Тадеуш решил, что она побывала у Д’Аннуцио в постели и устроил страшный скандал; Тамара стала возражать, говоря, что ее поездка была целомудренной и она оставалась на вилле поэта лишь ради искусства и блага семьи, но Тадеуш не желал ничего слышать.

Тамаре было все равно, что думает Тадеуш. Она привыкла к его ревнивым вспышкам, они ей даже нравились; она считала, что скандалы поддерживают сексуальный накал в их браке. Ей никогда не приходило в голову, что однажды муж может посчитать ситуацию невыносимой. Но в этот раз, по возвращении Тамары из Италии, Тадеуш встретил ее упреками, которые не прекратились, ни тогда, когда они легли в постель, ни тогда, когда она улизнула из дома на встречу с друзьями. Вместо этого он торжествующе объявил, что уходит от нее к другой женщине. В ходе недавней деловой поездки в Польшу он познакомился с богатой разведенкой Ирен Шписс; та влюбилась в него и хотела, чтобы он жил с ней в Варшаве.

Тамару настолько ошеломила эта новость и потрясение оказалось столь велико, что она даже утратила способность возражать. Молча смотрела, как Тадеуш собирает вещи, и несколько дней после его отъезда еле находила силы, чтобы встать и одеться, не говоря уж о работе. Кизетта, привыкшая, что ее подолгу игнорируют, встревожилась, когда мать вдруг начала к ней липнуть. Тамару пугала пустая квартира, и в отсутствие Тадеуша она даже некоторое время не разрешала Кизетте ходить в школу.

Всю жизнь Тамару кидало от экзальтации к унынию и жалости к себе, и уход мужа спровоцировал одну из самых жестоких депрессий в ее жизни. Возможно, он также послужил эмоциональным триггером и пробудил воспоминания о прошлых страданиях: произвол петроградских чекистов и убожество первых парижских месяцев до сих пор снились ей в кошмарах. Ее ритуал с покупкой бриллиантового браслета с каждой проданной картины был не просто чем-то показным, таким образом она страховалась от возможных потерь и приобретала капитал, который можно было легко взять с собой, если мир еще раз рухнет. За последние годы она добилась финансовой независимости, и ее переполняло такое облегчение и торжество, что внезапная кончина брака явилась для нее полной неожиданностью.

Несколько недель Тамара горевала и тревожилась, но потом решила, что раз однажды, будучи пятнадцатилетней девчонкой, завоевала Тадеуша, ей ничего не будет стоить сделать это снова. Разогнав депрессивные тучи, она поехала в Польшу на встречу с ним, не сомневаясь, что ей удастся его соблазнить, переубедить или попросту заставить вернуться. И хотя в первую встречу он устоял и продолжал держаться во вторую, в третий раз она применила козырь и взяла с собой Кизетту.

Тадеуш был любящим отцом и, как Тамара и рассчитывала, вид бледненькой Кизетты, умолявшей его вернуться домой, произвел на него должное действие. Он согласился поехать с ними в отпуск на озеро Комо, чтобы попытаться помириться с Тамарой. Но они слишком злились друг на друга, и из поездки ничего не вышло. Двадцать первого мая 1927 года, в тот самый день, когда Чарльз Линдберг совершил посадку на аэродроме Ле-Бурже, закончив перелет через Атлантический океан, весь Париж ликовал. А Лемпицкие на озере Комо скандалили так громко и грубо, что менеджер отеля пригрозил их выселить.

Кизетта вспоминала, что Тадеуш оправдывал свой роман с Ирен, перечисляя все предательства и оскорбления, нанесенные ему Тамарой за последние пять лет. Тамара не желала брать на себя ответственность и напустила на себя гневное презрение. «Кем ты меня считаешь? Я художница! А ты – никто, ты так глуп, что не можешь даже завести роман с хорошенькой и клюешь на первую же серую мышь, что перебежала тебе дорогу!»

Неудивительно, что Тадеуш хлопнул дверью, заявив, что будет добиваться развода и женится на Ирен, что бы Тамара ни говорила и ни делала. Тамара была раздавлена; бедная ошарашенная Кизетта утешала мать, которая сидела на полу гостиничного номера и стонала: «О боже мой, как я его люблю».

Главным потрясением для Тамары, конечно же, стал не столько уход Тадеуша, сколько удар по ее гордости и тщательно сконструированному публичному образу. Она потратила немало сил, пытаясь представить себя женщиной, способной добиться всего в карьере и в личной жизни. В февральском номере «Вэнити Фэйр» превозносили не только ее дебютную выставку в Милане, называя ту «знаменательным событием», но и «необычайно оригинальный» стиль, в котором она декорировала их последнюю квартиру на улице Ги де Мопассана. В 1979 году Тамара призналась, что всегда была гордой и стремилась стать лучше всех. Ей не только хотелось быть самой успешной художницей, она всегда старалась, чтобы у нее был «лучший муж, самый красивый дом и лучшие платья». Ей казалось просто невыносимым, что все вокруг теперь станут считать ее брошенной женой и жалеть, а не как прежде – завидовать и восхищаться.

При этом она не признавала своей вины в крахе их отношений. На озере Комо она не только винила Тадеуша за то, что они так и не смогли помириться, но и поносила Кизетту за то, что та не может должным образом ее поддержать. В ее представлениях о семейной жизни не было места компромиссам и сочувствию; Тадеуш с Кизеттой должны были играть свои назначенные роли, а когда этого не происходило, Тамара впадала в ярость.

Она могла быть эгоистичной, самовлюбленной и жестокой, но продолжала оправдывать свое поведение тем, что вся ее жизнь подчинена работе. Она верила, что мир должен уступить ее творческому гению, и считала своим долгом этого добиваться. В десятилетие стремительных общественных изменений грань между свободой и эгоизмом, самоуверенностью и самолюбованием служила предметом горячих этических споров.

Что касается художников и писателей мужского пола, главенство индивидуального над общественным стало для них одним из лозунгов 1920-х. После войны вопрос личной морали встал особенно остро. Скотт Фицджеральд считал, что «только личность способна устоять» перед крахом идеологий и рухнувшей мечты; Д. Г. Лоуренс полагал, что «я» – некое таинственное пламя, противопоставленное разрушающемуся современному миру.

Однако для большинства женщин дихотомия индивидуальной свободы и общества имела гораздо более приземленный, проблематичный и «семейный» характер. В теории для них началась эра эмансипации: многие получили право голоса, достигли финансовой независимости, а образы флэпперов в кино и журналах