Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

казались ей особо привлекательными, но он был очень богат, культурен и добр, и, видимо, ей захотелось связать с ним свое будущее. Она нарочно нарисовала де Эрреру в невыигрышном свете: она сидит, ссутулив плечи, напряженная улыбка напоминает оскал. В 1934 году умерла жена Куффнера, и Тамара немедленно взялась за дело, чтобы барон и его состояние достались ей.

Хотя к концу 1920-х годов Тамара, по ее словам, заработала более миллиона долларов, она никогда не чувствовала себя богачкой и предметом всеобщей зависти. Она по-прежнему испытывала необходимость обеспечить себе безбедное существование. В конце 1920-х годов к ней обратился богатый ученый Пьер Букар, который сделал состояние на патентованном лекарстве от расстройства пищеварения – лактеоле. Букар заказал ей свой портрет и портреты своей жены и дочери и вдобавок попросил привилегию быть первым покупателем всех ее картин. Тамара выторговала такие условия, благодаря которым у нее появился дом, о котором она мечтала с момента приезда в Париж – настоящий памятник ей самой и ее достижениям.

В 1929 году она купила трехэтажную квартиру на улице Мешен, в которой хватило места для мастерской, и наняла знаменитого архитектора Робера Малле-Стивенса и свою сестру Адриенну для обустройства интерьера. Ей хотелось, чтобы квартира отражала ее представления о современном шике: воздушные хромированные и стеклянные лестницы и балконы, изящные окна и радиаторы и аксессуары в духе театральной роскоши. Несколько ваз были изготовлены по ее дизайну: в их основания вмонтировали лампочки, обеспечив драматическую подсветку ее любимым каллам; большой диван обтянули мягкой серой тканью с орнаментом из ее инициалов.

Впрочем, главным украшением интерьера была сама Тамара, и ее фотографии за мольбертом в вечернем платье с замысловатой драпировкой и бриллиантах облетели все газеты. Она всегда стремилась казаться именно такой: богатой, знаменитой и красивой, королевой своих владений, которые сама построила. Следующий заказ стал логичным продолжением ее карьеры и вывел ее на американский рынок искусства.

Молодой американский миллионер Руфус Буш пригласил ее в Нью-Йорк написать портрет его жены и предложил гонорар в сорок тысяч франков плюс щедрую оплату расходов. И вот в начале октября Тамара впервые отправилась в США. Она путешествовала с размахом: жила в каюте первого класса и каждый вечер ужинала за капитанским столиком. На причале ее с багажом встретили Буш с женой – не на одном, а на целых двух «роллс-ройсах» – и отвезли ее в недавно открывшийся отель «Савой» на Пятой авеню, храм красоты и роскоши в стиле ар-деко.

С первого же дня на Манхэттене у Тамары возникло ощущение, будто она вернулась домой. Тогда Нью-Йорк был воплощением американской мечты: растущий фондовый рынок сулил сезон еще более роскошных вечеринок и безудержного потребления. Тамару очаровал веселящийся город, «женщины, которые… флиртовали и смеялись, пока их мужчины зарабатывали целые состояния и раздаривали гостьям на вечеринках норковые шубы, бриллиантовые браслеты и тысячедолларовые купюры».

Но через девять дней после ее приезда на фондовом рынке случился обвал.

Все лето на Уолл-стрит наблюдалась небывалая рыночная активность. В августе вышло интервью с финансистом Джоном Джейкобом Раскобом под заголовком «Все должны быть богатыми». Раскоб обещал, что, вкладывая всего пятнадцать долларов в месяц, можно получить восемьдесят тысяч долларов через двадцать лет (более миллиона в пересчете на современные деньги). Многие рядовые американцы восприняли его слова как руководство к действию, и к началу сентября индекс Доу Джонса взлетел до рекордной отметки 381, а американцы взахлеб обсуждали, в какие акции лучше вкладываться.

Но к 24 октября беспокойство из-за растущего личного долга и слабой рыночной нестабильности вынудило многих начать продавать акции. С открытием торгов рынок потерял одиннадцать процентов капитала, а в последующие дни среди испуганных инвесторов началась настоящая паника: индекс Доу Джонса начал стремительно падать. Предпринимались попытки его выровнять – несколько очень богатых игроков выкупили большое количество акций – но к 13 ноября он опустился ниже двухсот.

Тамара с ее плохим английским и отсутствием понимания экономических законов не понимала, что происходит, но чувствовала всеобщую панику. Больше всего потеряли те, кто брал в долг, чтобы купить акции. Но от потери капитала, кредитных ограничений и массового оттока внешних инвестиций пострадал и бизнес. В последующие месяцы сотни тысяч американских компаний прекратили существование, пять тысяч банков закрылись, и началась экономическая депрессия длиной в десять лет.

Манхэттен охватила настоящая лихорадка, настроение было такое же, как во время войны: люди то впадали в отчаяние, то веселились с фаталистическим самозабвением. Для Тамары случившееся стало проблемой, но не катастрофой: она потеряла почти все заработанные в США деньги, положив их в банк, который рухнул. Но в Америке по-прежнему оставались люди, чье состояние в силу размеров и грамотного управления не пострадало, и рыночный крах явился для них лишь временной угрозой. В это время Тамара получила несколько выгодных заказов и даже организовала выставку в Питтсбурге.

Для нее вечеринка продолжалась. В письмах домой она восхваляла манхэттенские диковинки: универмаги на Пятой авеню, великолепные панорамы в стиле ар-деко, ночные клубы Гарлема – «лучшие… в мире», писала она Кизетте. В середине декабря она познакомилась с привлекательным владельцем ранчо; тот пригласил ее в гости и купил ей билет на поезд до Нью-Мексико. Она обещала Кизетте и Мальвине вернуться к Рождеству, но приключение оказалось слишком заманчивым, и она приехала в Париж лишь в конце января.

Кизетту отправили в католическую школу-интернат, и она с нетерпением ждала праздничных каникул с бабушкой и своей cherie. Глядя, как тяжело внучка переживает разочарование, Мальвина возмутилась жестокостью дочери и отомстила ей. В новой квартире был шкаф, где Тамара хранила свою огромную коллекцию шляп: в ней были и большие театральные шляпы, которые она любила носить в начале 1920-х, и облегающие клоши, которым она отдавала предпочтение в последнее время, – несколько десятков разных цветов и стилей. Мальвина опустошила этот шкаф, отнесла все шляпы вниз, разорвала их на кусочки и бросила в камин.

Неизвестно, как Тамара отреагировала на уничтожение своей коллекции – свидетельств об этом не сохранилось. В то время у нее было очень много работы. Последствия обрушения рынков докатились и до Парижа; американцы валили из города толпами. Джанет Фланнер в «Нью-Йоркере» писала, что заказы на дорогие ювелирные украшения массово отменялись, коллекционеры произведений искусства прекратили закупки, а в барах дорогих отелей «красивым девушкам» вдруг пришлось «самим платить за коктейли». Но Тамара лишь продолжала наращивать клиентуру. В Париже, как и в Нью-Йорке, люди с деньгами не собирались сокращать расходы. Среди многочисленных светских мероприятий, которые Тамара посетила, была «серебряная вечеринка» Жана Пату, устроенная в