Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

платьев от Молинье и Пату, которые валялись на полу мятыми. Певица Бриктоп, с которой Жозефина подружилась, ругала ее и твердила, чтобы она попросила горничную развесить платья, но Жозефина лишь беспомощно пожимала плечами и отвечала: «Ах нет, Брики, завтра их уберут и принесут другую кучу».

Но больше всего Жозефину радовало, что успех дал ей возможность жить в городе, где практически не существовало жесткой расовой сегрегации. Она, конечно, преувеличивала, говоря журналистам, что в вечер премьеры впервые в жизни сидела за одним столом с белыми, но все же ей было очень непривычно ходить по парижским улицам и не слышать вслед выкриков «ниггер», не пятиться и не сжиматься от страха, случайно задев плечом белого прохожего. Хотя на шоу реагировали по-разному: встречались и унизительные расистские комментарии – например, Робер де Флер в «Ле Фигаро» пожаловался, что «из-за этого прискорбного трансатлантического эксгибиционизма… мы деградируем до обезьян так же быстро, как эволюционировали», – в целом публика приняла ревю восторженно. Танцовщица Милдред Хадженс вспоминала: «В Париже я каждый день жила в атмосфере Рождества. Нас все любили, и я совсем забыла, что я черная».

И все же Жозефина старалась держаться поближе к Монмартру и площади Пигаль. Этот квартал напоминал ей Гарлем и Сент-Луис: из крошечных баров лилась музыка, а пение и разговоры на улицах не смолкали до самого утра. Беседы часто велись по-английски, и Жозефину это успокаивало. После войны в Париже осело много темнокожих американских солдат; они основали на Монмартре своего рода колонию. Многие были музыкантами. «Я шел по улице и всякий раз встречал четверых, пятерых человек, у которых был реальный талант, – вспоминал Сидней Беше. – Каждый был полон энтузиазма… каждый рад заниматься своим делом».

У членов труппы вскоре появились любимые места, где они кутили после шоу – «Дохлая крыса», мутный, но популярный клуб, принадлежавший корсиканской мафии, и «Ле Гран Дюк», который еще называли «Бриктоп» в честь выступавшей там певицы. Матриарх музыкальных клубов Монмартра Ада Беатрис Куин Виктория Луиза Вирджиния Смит получила прозвище Бриктоп – «кирпичная крыша» – за ослепительно-яркую копну крашеных рыжих волос. Подобно Жозефине, она училась ремеслу в среде чернокожих артистов, в Гарлеме работала в клубе «Баррон Уилкинс Клаб» и пела в составе знаменитого «Панамского трио», куда также входила Флоренс Миллс. Но по-настоящему влиятельной фигурой стала лишь в Париже, куда приехала в 1924 году.

В «Ле Гран Дюк» Бриктоп не только выступала перед зрителями, но и давала индивидуальные уроки чарльстона. У нее учились Коул Портер с женой, чета Фицджеральдов, Хемингуэй и даже принц Уэльский. К концу 1920-х она стала считать Жозефину профессиональной конкуренткой и обвинила в предательстве, но осенью 1925 года взяла ее под крылышко, щедро одаривала советами, и некоторое время они даже были любовницами.

Еще одним верным другом Жозефины стал Джослин Огастес Бингем, чернокожий пианист и танцор, называвший себя «Фриско». Он прибыл во Францию солдатом и с тех пор неплохо там устроился: играл на пианино в самых фешенебельных барах и клубах и давал уроки танцев в отелях и частных домах. Он знал девять языков, бегло говорил по-французски и слыл экспертом по парижскому этикету. В первое время они с Бриктоп были главными советчиками Жозефины и учили ее вести себя в новом городе.

Жозефина сама признавалась, что по прибытии выглядела как деревенщина и вела себя соответственно. «Я приехала в клетчатом сарафане с карманами и на клетчатых лямках; под ним была рубашка в клетку, на голове – шляпа с перьями, на левом бедре у меня висел фотоаппарат, а на правом – бинокль». Когда люди спрашивали автограф, она выводила свое имя медленно и старательно, как школьница; позже по совету Бриктоп она приобрела резиновую печать со своей подписью.

Впрочем, она быстро училась. Кэролайн Дадли начала обтесывать ее и превращать в настоящую парижанку. Строгие костюмы от Шанель ей не шли, но Кэролайн решила, что ее подопечная будет выглядеть восхитительно в пышных платьях от Пуаре. Чувствуя, что молодые кутюрье наступают ему на пятки, Пуаре, дизайнер старшего поколения, был только рад, чтобы его ассоциировали с восходящей звездой. Их с Жозефиной познакомили на выставке ар-деко в Париже (Пуаре представлял свои платья на двух прелестно украшенных речных баржах), дизайнер пригласил ее в свое ателье и пообещал создать для нее особое платье.

В Америке Жозефина не смогла бы зайти даже в обычный магазин одежды на Пятой авеню, а тут ее пригласили в ателье самого Пуаре! Она чувствовала себя королевой. Две ассистентки унесли ее одежду, а третья достала огромный отрез ткани «красивой, серебристой… как быстротечная река». Пуаре задрапировал ткань по фигуре, обтянув корпус, но пустив ткань мягкими складками вдоль ног. Жозефина воображала себя «морской царицей, выходящей из пены». Впрочем, она не стушевалась перед великим дизайнером и роскошью его мастерской. Попросив бумагу и ручку, она сделала набросок наряда, который казался ей идеальным: короткое флэпперское платье, от плеч до подола украшенное бахромой разных оттенков розового. Неизвестно, что на самом деле подумал Пуаре по поводу ее эскиза, но он заявил, что «это прелесть» и пообещал не только сшить для нее платье, но и включить его в новую коллекцию.

Вскоре Жозефина перестала появляться на улицах в комбинезонах и носках до щиколоток. Кэролайн помогла ей разобрать присланные кутюрье наряды и составить повседневный гардероб из крепдешиновых платьев, туфель из змеиной кожи и шляпок-клош. Потом отправила ее в бутик Хелены Рубинштейн за подходящей косметикой: тональным кремом бледно-охряного оттенка «кремовая смуглянка» и темно-красной помадой, чтобы сбалансировать яркостью губ подведенные черным карандашом глаза. Бриктоп вспоминала, как славно выглядело юркое тело Жозефины в элегантных новых платьях: «Французы влюбились в этот шик, просто потеряли голову».

В первые недели в Париже, когда в ее жизни происходили такие удивительные трансформации, Жозефина закрутила роман с художником Полем Коленом. Она позировала ему, когда он делал наброски для плакатов к «Негритянскому ревю». Колен бесстыдно хвастался, что первым из французов уложил в постель «черную Венеру», но в остальном оказался добрым и внимательным спутником и показал ей Париж. Он водил Жозефину туда, где ей было полезно появляться – на Осенний салон в Большой дворец, где выставлялась Тамара, и в «Быка на крыше», где Жозефина услышала, как Жан Кокто играет на барабанах. (Кокто считал джаз лучшим наркотиком и утверждал, что всякий, кто играет джаз, чувствует, будто «его со всех сторон толкают двадцать человек», и становится «королем шума».)

В клубе «Негритянский бал» на Монпарнасе Колен познакомил ее со всеми нужными людьми: Андре Жидом, Жюлем Паскином,