Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

демонстрирующим мишурность «искусственной» цивилизации. Остальные танцовщицы в шоу были блондинками или рыжими и изображали фавориток Людовика XIV в великолепных декорациях Версаля или парижских флэпперов в скетче о «витринном шоппинге». Когда на фоне всего этого появлялась Жозефина со своим танцем джунглей, она напоминала диковинного зверя, спускающегося по ветке дерева. Она была обнажена, не считая юбочки из искусственных бананов; в глубине сцены дремал артист в костюме охотника. И хотя в этом шоу Жозефина снова предстала эротической фантазией белого человека, полгода в Париже и Берлине придали ей уверенности и позволили создать танец, в котором сочеталась изысканность и анархия.

Виртуозность ее исполнения (танец сохранился на кинопленке 1927 года) просто поражает. В фигуре чарльстона «веер» ее руки и колени мелькают, как карты в руках фокусника; она добавляет в каждое танцевальное па неожиданный ритмический нюанс и внезапный акцент в виде шпагата или высокого маха ногой. Но поистине блистательным представление становится из-за содержащейся в нем явной насмешки: Жозефина играет с эстетикой джунглей, не позволяя ей себя определять.

Номер из «Сенсации дня» прозвали «банановым танцем»; несколько лет он был визитной карточкой Жозефины. Впрочем, ее саму больше интересовали красивые номера со спецэффектами, которые ставили в «Фоли-Бержер» – например, в одном танце она появлялась из гигантского хрустального шара, медленно спускавшегося с софитов. Шар раскрывался, она начинала танцевать чарльстон, и отражение ее почти обнаженного тела мелькало в сотнях зеркальных граней, множась кордебалетом танцующих теней, метавшихся в экстазе под всеми возможными углами и ракурсами, – ожившая картина в стиле кубизм.

Дерваль оказался прав: контракт с «Фоли-Бержер» вывел Жозефину на совершенно новый уровень популярности. Она стала настоящей звездой; над театром сверкала электрическая вывеска с ее именем, повсюду висели ее гигантские цветные фотографии. На Рождество в продажу поступили первые куклы с лицом Жозефины Бейкер; она начала сниматься в рекламе и обнаружила, что стала образцом современной красоты для белых женщин – поразительный эстетический поворот. Нэнси первая начала ей подражать, и это выразилось не только в коллекционировании африканских браслетов: она носила черную облегающую шапочку, имитирующую прическу Жозефины. Через несколько месяцев Жозефину пригласили в рекламу глянцевой помады для волос «Бейкерфикс», и ее фотографии появились на билбордах по всему Парижу. Мода на загорелую кожу, которую начали Шанель, Сара Мерфи и тусовщики с Французской Ривьеры, с появлением Жозефины обрела новый виток; в женских журналах советовали натирать лицо и руки маслом грецкого ореха, чтобы даже бледная кожа засияла. Крем «Валаз» с водяной лилией начал продаваться на ура, стоило только пообещать, что у всякой, кто им воспользуется, будет «тело как у Жозефины Бейкер», а один дорогой магазин на площади Оперы поместил в окно большой движущийся манекен Жозефины рядом с пирамидкой из баночек крема.

Жозефина также способствовала популярности чарльстона во Франции. Париж познакомился с этим танцем еще в 1924 году – первой его станцевала белая американская танцовщица Би Джексон. Но именно благодаря Жозефине с ее потрясающим телом и чувством ритма чарльстон приобрел статус главного танца «ревущих двадцатых». Танец породил целую выгодную индустрию: на нем зарабатывали не только профессиональные танцоры вроде Бриктоп, которая брала десять долларов за индивидуальные уроки и намного больше за выступления на вечеринках, но и продавцы специальных туфель, платьев и аксессуаров для чарльстона, бус и звенящих браслетов. На чарльстоне нажились даже изготовители соли для ванн: теперь они позиционировали свой товар как идеальное лекарство для уставших ног после танцев до утра.

Итак, Жозефина стала символом чарльстона и воплощением нового современного шика, и ее популярность взмыла до небес. К моменту, когда ей исполнился двадцать один год, она получила более сорока тысяч любовных писем и две тысячи предложений замужества. Выросли и ее доходы, и в эти годы она несколько раз переезжала, всякий раз в более престижный район, пока наконец не поселилась в квартире в очень дорогом квартале на авеню Пьер-Премье-де-Серби. На публике она очень старалась во всем подтверждать свою звездность. Большинство ее самых красивых платьев и аксессуаров достались ей в подарок, как и новый автомобиль, на котором она ездила с шофером, – светло-коричневый «Вуазен» (под цвет ее кожи) с сиденьями, обитыми змеиной кожей. Но и свои собственные деньги она тратила направо и налево, разбрасываясь такими суммами, о каких Кэрри и Артур и не мечтали.

В ее первый сезон в «Фоли-Бержер» поэт Лэнгстон Хьюз договорился встретиться с ней перед вечерним шоу. Она вышла из «Вуазена», и он оторопел, увидев окружившую ее раболепную толпу. Одна служанка взяла у нее плащ, другая – перчатки и сумочку; в гримерной одна костюмерша сняла ей туфли, другая накрыла ею плечи полотенцем, готовя к нанесению макияжа. «Поистине это была звезда, – писал Хьюз, – в Америке так не относились ни к одной знаменитости, будь она белой, черной, зеленой, серой или в крапинку».

Хьюз посмотрел выступление Жозефины, а после остался поговорить. Хотя с персоналом она вела себя по-царски, от него не укрылось, что она по-прежнему чувствовала себя уязвимой, еще не осознав до конца, что же с ней произошло, и застряв где-то посередине между жизнью, от которой бежала, и нынешним звездным существованием. Недавно в Париж приехала Флоренс Миллс, и Жозефина из кожи вон лезла, чтобы доказать, что ничем не уступает певице. Она опоздала на выступление Миллс и явилась в горностаевой шубе до пят в сопровождении восьми молодых людей в белых смокингах. После она настойчиво говорила с Миллс, но почти игнорировала Джонни Хаджинса, артиста из труппы Миллс, с которым они когда-то очень дружили и вместе выступали в театре «Стэндард».

Жозефина не только мечтала добиться расположения своих прежних сценических кумиров, но также хотела влиться в парижский бомонд. Она пыталась выучить французский, читая свои любимые волшебные сказки, и жадно впитывала французскую культуру, но в некоторых ситуациях все же терялась. Ей по-прежнему было сложно заказывать еду в ресторанах и присутствовать на официальных ужинах, а стоило завязаться беседе, и ее необразованность унизительно бросалась в глаза. Бриктоп как-то сказала, что Жозефина с трудом говорила по-американски, не то что по-французски; разумеется, это было едким преувеличением, но в определенных кругах ее воспринимали именно так. За пределами Монмартра с его расслабленной атмосферой и пестрым этническим составом она тут же вспоминала о своем бедном происхождении и цвете кожи. Сколько бы «Вог» ни превозносил чернокожих артистов, сколько бы ни утверждал, что «негр… сочиняет музыку лучше Бетховена и танцует лучше Нижинского», на оскорбительных рисунках знаменитого парижского карикатуриста Сема Жозефина представала именно такой, какой ее видели многие парижане, – экзотической черной сексуальной игрушкой.

Сем изобразил