Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

от туберкулеза. Весь Гарлем вышел на улицы посмотреть на ее похоронный кортеж и птиц, которых выпустили из аэроплана в честь ее знаменитого шоу «Дрозды». Жозефина терзалась от зависти и гадала, удастся ли ей когда-нибудь завоевать столь горячую всенародную любовь. Уроки вокала давали плоды, но даже работавшие с ней музыканты соглашались, что ее слабый голосок никогда не будет «пробирать до мурашек», и она по-прежнему выступала для небольшой избранной аудитории в своем клубе. В конце 1927 года Пепито решил, что для ускорения процесса превращения в певицу ей следует поехать в турне (возможно, таким образом он также пытался заставить всех забыть о ее провальном дебюте в кино). Жозефина произнесла эмоциональную речь и объявила, что уезжает, чтобы переродиться. «Чарльстон, бананы – с этим покончено, – сказала она журналистам. – Поймите, я должна быть достойна Парижа; я должна стать настоящей артисткой».

Пепито организовал поистине монументальное турне. С начала 1928 и до конца 1929 года Жозефина спела и станцевала в двадцати четырех городах Европы и Южной Америки; везде она выступала в местных ночных клубах, временно переименованных в «У Жозефины». С ней и ее труппой путешествовали пятнадцать коробов с оборудованием: она возила с собой 137 костюмов, 196 пар обуви, 64 килограмма пудры и 30 тысяч рекламных фотографий, которые раздавала по пути. График был изнуряющим, зато Жозефина прошла настоящую школу жизни и развила очень нужные для шоу-бизнеса навыки. Она была главной звездой и должна была выступать с блеском, несмотря на неудачные залы, посредственные оркестры и враждебно настроенную публику. Она училась управлять голосом, телом и характером и усвоила ряд безжалостных уроков. На протяжении всего турне она работала с учителями по вокалу и танцам, занималась французским и английским, брала уроки красноречия, чтобы научиться более интеллигентно выражать свои мысли. Еще в конце 1927 года ходили слухи о ее дикарстве; говорили, что она ела руками, что было неправдой, но слухам многие верили. Однако через два года с ней происходят разительные перемены, и это видно по портрету Жозефины авторства Георгия Гойнингена-Гюне, фотографа «Вог», снимавшего ее в 1929 году. Дело было не только в красоте постановки, подчеркивающей ее новый изысканный образ: обтекаемые контуры тела, которым вторили длинные ниспадающие нити жемчуга и шелковистая ткань, трепетно зажатая меж ее пальцев; больше всего потрясало спокойствие ее взгляда и безмятежность позы. От плясуньи, которую сравнивали с кенгуру, боксером, обезьяной и дикаркой, не осталось и следа.

Впрочем, Пепито заплатил за этот успех высокую цену. Постепенно избавляясь от сент-луисского акцента и социальной неловкости, Жозефина почувствовала, что переросла своего любовника. Она по-прежнему нуждалась в нем как в советнике по профессиональным вопросам и внимательном слушателе, которому можно было поверить свои тревоги и печали, но его вульгарные кольца и гетры, фальшивые комплименты и искусственная светская беседа начали ее раздражать. Он казался почти жалким в сравнении с мужчинами, которые теперь за ней увивались – шведским кронпринцем Густавом Адольфом, неугомонным Федором Шаляпиным и Шарль-Эдуаром Жаннере-Гри, швейцарским архитектором, называвшем себя Ле Корбюзье.

Они с Ле Корбюзье познакомились в Южной Америке и стали любовниками за два месяца до окончания турне. Архитектор с умным продолговатым лицом, в очках с толстыми линзами, выбивался из ряда мужчин, которым она обычно отдавала предпочтение, но ей льстило, что на нее обратил внимание такой талантливый человек. Она завороженно слушала его рассуждения об архитектуре как проводнике общественной трансформации и охотно позировала для эротических набросков. Они условились встретиться на корабле, плывущем из Рио в Бордо, и именно во время этого плавания у Жозефины возникла идея однажды построить на свои средства деревушку в сельской Франции, где люди любого цвета кожи и класса могли бы сосуществовать в утопии, созданной Ле Корбюзье.

Эта идея так и осталась жить в ее воображении и в конце концов привела к появлению «радужного племени» – семьи сирот, которых она усыновляла, и их общего дома – шато во французской глуши. Они с Ле Корбюзье еще долго вели душевную переписку на эту тему, хотя их романтические отношения сошли на нет: архитектор вернулся к своей невесте Ивонн, а Жозефина – в Париж, город, который она называла своей единственной любовью. Окружившим ее журналистам она сказала, что, как обещала, стала достойной Парижа. «Я выросла, – заявила она. – Теперь я женщина».

Отныне Жозефина считала себя зрелой артисткой и была готова конкурировать с Мистенгет. Она считала певицу своим кумиром, но их связывало давнее противостояние. Выступать ей теперь было негде – Приер нашел ей замену на время турне, а потом и вовсе попал в тюрьму после вынесения обвинительного приговора по делу об афере с медицинской страховкой. Клуб «У Жозефины» закрылся. Но другой клуб, «Казино де Пари», где недавно выступала Мистенгет, предложил ей звездный номер в новой постановке «Свингующий Париж». Шоу было выдержано в тематике предстоящей Международной колониальной выставки, и Жозефина естественным образом вписывалась в экзотический африканский антураж. И хотя от нее требовали исполнения ее старых номеров, в том числе «Танца дикарей», только в более глянцевом варианте, ей также разрешили петь, и это сыграло решающую роль.

Владельцы казино Анри Варна и Оскар Дюфрен сомневались в способности Жозефины привлечь полный зал почитателей ее вокала, но решили рискнуть и поручили песеннику Венсану Скотто сочинить для нее легкую романтическую балладу. В результате родилась песня «У меня есть две любви: моя страна и Париж» (J’ai deux amours Mon pays et Paris), ставшая такой же визитной карточкой Жозефины, как и «Танец дикарей». Скотто ответственно подошел к делу и сочинил мелодию специально для ограниченного вокального диапазона Жозефины, а та спела ее с таким томлением и выразительностью, что песня получилась очень личной – она будто рассказывала историю своей жизни. Зрители пришли в восторг, и песня не только стала одним из знаковых моментов шоу, которое продержалось в репертуаре год и месяц – невероятный результат для кабаре, – но и вышла на грампластинке и разошлась тиражом триста тысяч экземпляров. Газетчики ликовали: «Она уехала от нас дурашливой и примитивной негритянкой, а вернулась великой артисткой»; «прекрасная дикарка усмирила свои инстинкты». Преображение Жозефины заметили и коммерсанты: производители престижных товаров – шоколадных конфет «Де Севинье» и радиоприемников «Виту» – предложили ей сняться в рекламе.

Но для самой Жозефины главным подтверждением успеха стала реакция Мистенгет, которая отныне видела в ней истинную угрозу. Певицу, которой тогда было уже пятьдесят пять лет, в Париже очень любили: Морис Шевалье называл ее «символом [парижского] жизнелюбия, добродушия, сердечности и куража». Но крепнущая ненависть к Жозефине портила ей