Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

Нэнси Кунард. Но вскоре у нее отпала необходимость в проводниках. Все парижские художники наперебой просили ее позировать для картин и скульптур; их завораживали парадоксы ее тела, сочетание первобытных инстинктов и профессионального лоска. Многие просто хотели с ней познакомиться. Композитор Дариус Мийо и сюрреалисты Пикабиа и Рене Клер стояли в очереди под дверью ее гримерки; Равель мечтал с ней увидеться и «пропитаться этим культурным бульоном», а принцесса Мюра – та самая, чьи платья так понравились Диане в Бельвуаре – молила Кэролайн Дадли привести Жозефину к ней домой.

Такая слава была ей в новинку. Выступая на сцене, она понимала, за что ей рукоплещет публика, но недоумевала, что в ней нашли парижские интеллектуалы. Бывало, ее приглашали на вечеринку, где хватало незнакомых людей, и она внезапно замирала и убегала, укрываясь в гостиничном номере со своими питомцами. Она знала, что о ней ходят слухи, что ее обвиняют в грубости, и однажды расплакалась перед Фриско: ей казалось, что Париж вот-вот повернется к ней спиной. «Она все еще была такой юной, – вспоминает он. – Просто малышкой». Фриско пытался ее утешить. «Джо, ты оказалась в нужном месте, – говорил он, – веди себя хорошо, и высоко взлетишь. Очень высоко».

Но «вести себя хорошо» оказалось не так-то просто. Открытки с Жозефиной продавались во всех уличных киосках, постеры ревю были расклеены по всему Парижу, и, хотя она по-прежнему ловила панические атаки при взгляде на них, всеобщее внимание ударило ей в голову. Один молодой обожатель, студент, пригласил ее на ужин и заплатил за эту привилегию тысячу франков. Потом он с сожалением писал Кэролайн: «Я отдал Жозефине все свои деньги и ничего не получил взамен. Ровным счетом ничего». Жозефина знала, что злоупотреблять новым статусом неправильно, но она мечтала о любви и признании девятнадцать лет и не смогла устоять перед искушением. «Я была не только сумасшедшей, но и подлой», – писала она.

«Париж… немного вскружил мне голову», – признавалась она. Она начала задирать нос в профессиональной среде, что иногда выглядело просто глупо. «Негритянское ревю» в Театре Елисейских Полей продлили из-за отложенных гастролей труппы Анны Павловой. Великая русская балерина – тогда ей было сорок четыре года – сильно обиделась, а в середине ноября, когда «Ревю» перевели в Театр де Л’Этуаль, Жозефина добавила масла в огонь и спародировала ее фирменный сольный номер – танец умирающего лебедя. Ей не надо было ничего никому доказывать, весь Париж мечтал увидеть ее на сцене. Кокто, которого считали барометром трендов, шесть раз смотрел «Негритянское ревю». Мало того, Кэролайн Дадли запланировала гастроли на зиму и весну. Жозефине предстояло покорить новые города – Брюссель, Берлин и Москву.

Если бы труппа все-таки добралась до Москвы, сложно представить, какой прием им оказали бы. При новом советском режиме джаз не находился под официальным запретом – в 1923 году пионер советского джаза Валентин Парнах с его «первый в РСФСР эксцентрический оркестр джаз-бэнд» выступали перед Коминтерном. Но чиновники не поощряли намеки на «гнилое западное упадничество». Кто-то, возможно, и воспринял бы «Танец дикарей» как феминистский символ революционного освобождения чернокожих женщин, но, скорее всего, его осудили бы как порок и свидетельство колониального угнетения.

Итак, конечной остановкой гастрольного тура «Негритянского ревю» стал Берлин, и там в сравнении с относительно терпимым Парижем музыканты ощутили свою уязвимость. В Берлине джаз пользовался огромной популярностью, черные музыканты были не редкостью, но когда в конце декабря начались выступления труппы в Театре Нельсона, на улице у входа собралась агрессивная толпа «коричневорубашечников». Они грубо оскорбляли артистов, называли их черными обезьянами, а их музыку – порочной, раздавали памфлеты и выкрикивали лозунги из недавно опубликованной книги Гитлера «Моя борьба» [111], требуя немедленно закрыть ревю. Вскоре идеология фашизма стала представлять для Жозефины реальную угрозу, но в 1926 году она слишком радовалась, что попала в Берлин, и не обращала внимания на происходящее.

Ее завораживали яркие краски и порывистый дерзкий гедонизм немецкой столицы. Женщины в Берлине ходили в смокингах и моноклях, мужчины красили губы помадой и подводили углем глаза. В сравнении с Парижем, где самые скабрезные клубы и бордели находились в рабочих кварталах или прятались за закрытыми дверями, в Берлине всякий порок выставлялся напоказ. Проститутки и торговцы наркотиками стояли прямо на респектабельных улицах; даже на широких бульварах вроде Унтер-ден-Линден по соседству с переполненными кафе и шикарными ресторанами работали травести-кабаре, порнографические кинотеатры и стрип-клубы.

Веймарский Берлин плясал на краю экономической бездны. Послевоенная инфляция и безработица пополнили ряды неимущих, а недавний фондовый пузырь вызвал у разбогатевших счастливчиков лихорадочное желание веселиться. В 1929 году на съемки фильма «Ящик Пандоры» в Берлин приехала Луиза Брукс; она говорила, что в этом городе можно купить все что угодно и кого угодно. Но Жозефина почти не замечала городских проблем. Заколоченные витрины, ветераны войны в обносках, толпы детей, рывшихся в мусорных баках, – все это напоминало сцены из ее детства, а она летала на крыльях своего успеха и не желала об этом думать. Немецкие критики, как и французские, высоко оценивали ее выступление. Художественный журнал «Берлинер Иллюстрерте Цайтунг» называл ее «представительницей современного немецкого экспрессионизма», воплощением современной формы и первобытной энергии. Ее заваливали абсурдно дорогими подарками: «кольцами с огненными камнями величиной с яйцо… старинными серьгами, принадлежавшими какой-то герцогине, жившей сто пятьдесят лет назад, жемчугами… браслетами… мехами». Поклонники вставали в очередь, чтобы сводить ее в самые модные ночные клубы Берлина: дэнсхолл «Рези», где на каждом столике стоял телефон для удобства назначения тайных свиданий, и популярный клуб «Кука», который открывался только в три утра.

Однако наибольшее влияние на ее дальнейшую карьеру оказало внимание со стороны Макса Рейнхардта. Он по-прежнему считался самой влиятельной фигурой в немецкой театральной среде, служил управляющим четырех театров и театральной школы в Берлине. Рейнхардт обладал гениальным чутьем на новые таланты. Марлен Дитрих и Грета Гарбо были невзрачными робкими девчушками, когда поступили к нему в ученицы. Рейнхардт сам представился Жозефине и принялся расхваливать ее танцевальные способности, «спонтанность движения, ритм и яркость эмоций». Он назвал ее танец «сокровищем». Пообещал, что научит ее «изображать эмоции так, как никто никогда еще не делал». Она могла бы отвергнуть его притязания, решив, что перед ней очередной интеллектуал, влюбленный в себя и свою собственную необъяснимую теорию ее успеха. Но она разглядела в нем истинную силу, его низкий гулкий голос и яркие голубые глаза загипнотизировали ее, как когда-то Диану. Когда он предложил сделать ее своей новой протеже, она была очень польщена и с радостью согласилась