Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

с воздухом и выходили за ограничивающие их контуры». Тело наполнялось музыкой; та пульсировала в голове и распирала желудок. В другие минуты она словно оказывалась в ловушке ночного кошмара. Слышала голоса; с ней говорили цветы, окружающие люди то раздувались, то съеживались, казалось, их лица прячутся под масками. По возвращении в Париж к Фицджеральдам зашел Майкл Арлен. Они со Скоттом разговаривали, и тут вошла Зельда в крайнем смятении. Хотя мужчины улыбались и тепло поздоровались с ней, она почему-то решила, что они ее ненавидят и строят заговор, чтобы от нее избавиться.

Лишь в студии Егоровой она чувствовала себяв безопасности и теперь хотела проводить там все время. Однажды Егоровой пришлось буквально поднимать ее на ноги: Зельда упала на колени перед наставницей и отказывалась шевелиться. Скотт был в ужасе и не знал, что делать. Он перестал ее понимать: она или бессвязно бормотала, или замыкалась в себе и молчала. Он знал, что она больна, но сомневался, действительно ли она сошла с ума. Став свидетелем ее странного поведения, Арлен посоветовал отвезти ее в клинику в пригороде Парижа на санаторное лечение. Зельда согласилась лечь в клинику 23 апреля, но всего через десять дней выписалась; она твердила, что должна увидеться с Егоровой, которая была для нее «лучами солнца», подсвечивающими «грани [ее] хрустальной души».

Но Зельда совсем утратила ясность рассудка, и Егорова ей помочь уже не могла. Болезнь крепко держала Зельду в тисках: полдня ее преследовали галлюцинации, а ночью ее мучили такие яркие кошмары, что она пробуждалась с дрожью и в слезах. Успокаивал только морфий – ни она сама, ни врачи тогда не понимали, что он больше вредит, чем помогает, усиливает ее тревогу и провоцирует суицидальные настроения, поддавшись которым, она представляла угрозу для самой себя. Скотт наконец признал, что без радикальных мер не обойтись. Двадцать второго мая он отправил Зельду в клинику в Швейцарии, откуда ее перевели в психиатрическую больницу на берегу Женевского озера.

Прошло меньше года с тех пор, как журнал «Колледж Хьюмор» торжествующе анонсировал выход серии рассказов великолепной Зельды Фицджеральд. В анонсе редактор журнала рисовал ее прекрасной и уверенной в себе современной женщиной, чей образ создал Скотт, СМИ и сама Зельда. «Сложно представить девушку, которая вела бы более насыщенную жизнь, наполненную интересными людьми и событиями. Настоящая звезда!»

И хотя Зельда в итоге выбралась из тисков болезни и начала новую жизнь, восстановившись и написав два романа, а также став неплохой художницей, ее звезда закатилась, и она уже никогда не будет ни объектом зависти, ни музой, ни ролевой моделью. Она прожила еще восемнадцать лет, и все это время пряталась, страдала от неправильных диагнозов и неверных тактик лечения психического заболевания, с которым не мог совладать ни один врач. Тело ослабело от препаратов, красота померкла, а мир сузился до психиатрической больницы.

Она писала: «Я считала себя саламандрой, но теперь думаю, что всегда была лишь помехой».

Глава одиннадцатая

Тамара

В первые два года своей болезни Зельда писала пространные терапевтические заметки о своей жизни, пытаясь понять, что же с ней случилось. Иногда винила в своем срыве Скотта, его пьянство, зацикленность на себе, а главное, отсутствие поддержки в ее творческих начинаниях. «Я не смогла проявить себя, – писала она, – и из-за этого со мной случилось страшное».

Тамара Лемпицка тоже не раз обвиняла супруга в пьянстве и равнодушии, но никогда не позволяла ему вмешиваться в свое искусство. К середине 1920-х годов их с Тадеушем ссоры достигли поистине драматического накала; он упрекал ее за эгоизм и жадность, она считала его обозленным на мир неудачником. Однажды она вернулась в квартиру и обнаружила его пьяным в приступе праведного гнева: он называл ее шлюхой, плохой матерью и никудышной женой. Случись то же самое несколько лет назад, он пустил бы в ход кулаки и обрушил бы на ее голову град оскорблений, но с тех пор Тамара научилась контролировать их ссоры. Крики разбудили Кизетту; та встала с кровати и увидела мать, выходящую из кухни с ножом в руке. Тамара принялась гоняться за Тадеушем по квартире, тот выскочил в коридор и спрятался в лифте, и только так, по мнению Кизетты, спасся от неминуемых увечий.

Тамара негодовала оттого, что Тадеуш смел обвинять ее в эгоизме. Ей начали поступать важные заказы, ее картины хорошо продавались. Она видела себя спасительницей семьи; ее усилиями они с Тадеушем и Кизеттой преодолели унизительную финансовую зависимость от родственников. Помимо пользы, которую она приносила мужу и дочери, она также считала себя значительной фигурой в мире искусства и потому полагала, что любые претензии к ней неуместны.

Кизетта давно смирилась с жизненной позицией матери. Ее мама, ее cherie [107], «всегда была прежде всего художницей». Смирилась она и с тем, что большую часть детства провела на попечении бабушки Мальвины, пока Тамара сидела в мастерской и рисовала в яростном сосредоточении. Кизетта научилась ценить редкие дни, когда cherie оставляла мольберт и брала ее на прогулку в Булонский лес, на открытый каток в Ледовый дворец или даже в отпуск. Но и в отпуске Тамара постоянно думала о работе; Кизетта смирилась и с этим.

Однажды во время поездки в Италию Тамара, Кизетта и Мальвина обедали в ресторане в Риме. Вдруг Тамара замолчала; ее поразил вид солнечных лучей, проникавших в окно и падавших на клетчатую скатерть. Желая лучше их разглядеть, она смахнула со стола тарелки с едой; закуски разлетелись во все стороны, сидевший напротив посетитель ошеломленно уставился на нее, а Тамара повелительно рявкнула: «Из вашего окна идет потрясающий свет. Подвиньтесь, месье, я должна получше его рассмотреть».

Тамара действительно была одержима работой. Стремилась запечатлеть идеальный образ так же старательно, как Зельда – овладеть балетными па и балансами в танцевальной студии. Но еще ей хотелось, чтобы ее оценивали по тем же стандартам, что и мужчин. Пикассо и прочие художники в Париже заводили любовниц, жили в свое удовольствие, и их никто не осуждал – мол, люди искусства. Тамара считала своим правом и даже долгом требовать такой же свободы.

Чем более известной она становилась, тем яснее осознавала необходимость отстаивать свои профессиональные достижения. В отличие от Мари Лорансен, которую поддерживал ее любовник Аполлинер и учителя Эмили Шарми и Матисс, у Тамары не было влиятельных покровителей мужского пола. Она также не принадлежала ни к одной из групп, обладавших политическим влиянием (как, например, сюрреалисты). Будучи портретисткой, она неплохо зарабатывала,