Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

окружении обширных садов, простиравшихся до самых берегов реки Делавэр. Зельда воодушевилась безмятежностью и простором нового жилья и с неуемной энергией принялась обустраивать дом. Она заполнила его новой мебелью, которую сама спроектировала и заказала у местных мебельщиков; разрисовала ширмы и абажуры пейзажами мест, где им довелось побывать; придумала и построила кукольный домик для Скотти и смастерила целую коллекцию великолепных бумажных кукол, изображавших героев сказок и исторических персонажей. Эти прекрасные и необычные куклы были ее личным занятием декоративным искусством; вырезая и раскрашивая их, Зельда решила снова вернуться к живописи. Она записалась на курсы живописи в ближайшем большом городе – Филадельфии, – устроила мастерскую в одной из многочисленных пустовавших комнат Эллерсли-хауса и приступила к своей первой картине маслом.

Однако тревоги Скотта в гулком безмолвном особняке лишь усилились; он беспрестанно курил и совсем не мог писать. А вот Зельде его творческий тупик придал уверенности, и она всерьез занялась литературой и живописью. За четыре месяца она написала четыре статьи; три продала в журналы. Ее литературный стиль окреп; в «Изменчивой красоте Парк-авеню» она описывала жизнь на манхэттенских улицах и буйство ярких ощущений: «сияющие углубления витрин на каждом фасаде… приятная гармония запахов… горячих моторов, пыльного ветра… фиалок и медных пуговиц».

Более зрелой стала и ее жизненная позиция. В других трех статьях – «Восемь лет спустя», «Можно ли влюбиться после тридцати?» и «Румяна и пудра» – Зельда писала все о том же – о флэпперах и эпохе джаза, но ее рассуждения стали глубже. Она пришла к выводу, что кураж ее поколения постепенно иссяк, компактная пудра и марсельский утюжок оказались не такими уж чудесными изобретениями для женщин, а часы, потраченные на попытки подражать флэпперскому стилю, принесли не освобождение, а новое рабство.

Зельда научилась взрослым рассуждениям и стала более профессиональной, приучив себя к дисциплине. Она преисполнилась решимости сделать карьеру в какой-либо творческой сфере, но начала понимать, что вряд ли преуспеет в литературе или живописи, хотя ей очень нравилось и то и другое. Ее статьи продолжали подписывать двумя именами – именем Скотта и ее собственным, и она знала, что ей никогда не заслужить такую же репутацию, как у него, как и знала, что ее картины никогда не встанут в один ряд с гениальными произведениями Пикассо, Натальи Гончаровой, Леже и прочих художников, которых она встречала в Париже. Зельда решила проявить себя в другой сфере, и тем летом начала подумывать о балете.

В Филадельфии, до которой можно было быстро доехать на поезде, жила молодая балерина и балетный педагог Кэтрин Литтлфилд. Ей был всего двадцать один год, но она уже заведовала кордебалетом при городской опере, создав на его основе классическую балетную труппу, где действовала строжайшая дисциплина. Хотя Зельде на тот момент исполнилось уже двадцать семь лет и она не брала уроков балета с подростковых лет, она осмелилась поверить, что если Литтлфилд удалось столь быстро достичь таких высот, ей под силу сделать то же самое. Люди всегда говорили, что у нее талант, и она не сомневалась, что при должной тренировке сможет стать как минимум Анной Павловой. Возможно, она даже снова станет девчонкой, которая танцевала в загородном клубе Монтгомери и в которую когда-то влюбился Скотт.

Она начала тренироваться, как никогда в жизни. Три раза в неделю брала уроки у Литтлфилд, а в перерывах занималась по несколько часов каждый день, переделав большую гостиную Эллерсли-хауса в балетную студию, прикрутив к стене станок и купив позолоченное зеркало в полный рост. Каждый день она честно корпела над упражнениями и радовалась каждой драгоценной маленькой победе, новой гибкости шага и пружинистости ног, которые поднимались все выше в батманах, аттитюдах и девлопе. Даже когда к Фицджеральдам приходили гости, Зельда продолжала заниматься и общалась с гостями, стоя у станка.

Иногда ей казалось, что она никогда не была так счастлива. Танец требовал времени, порядка и отстраненности. Зельда всегда зависела от восхищенных взглядов; теперь же ее волновало лишь то, что она видела в зеркале, – она критично изучала себя и сравнивала со стандартами новой художественной формы.

Но если Зельда обрела новую внутреннюю свободу, Скотт ощущал раздражение. Звуки музыки, под которую она практиковалась, нагло просачивались в его кабинет и действовали ему на нервы. Он ненавидел пристальный взгляд, которым Зельда смотрела на себя в «бордельное зеркало», словно забыв об их со Скотти существовании. Ему казалось, что ее ожидания слишком высоки. Хотя он не разбирался в балете, но считал, что она начала учиться слишком поздно и уже не добьется величия, о котором мечтала.

Осенью к Фицджеральдам на несколько дней приехала дочь одной из кузин Скотта Селия. Скотт и Зельда повезли ее смотреть Нью-Йорк, а на обратном пути договорились разойтись в Филадельфии – у Зельды в тот день был урок балета. Селия тоже занималась балетом и спросила разрешения пойти и посмотреть; Скотту стало любопытно увидеть, как Зельда выступает в группе, хоть его и тревожило то, что может обнаружиться. Все оказалось намного хуже, чем он думал. В окружении юных балерин, из которых некоторые были гораздо лучше подготовлены, Зельда казалась страшно неуклюжей. С первого дня их знакомства она всегда была самой красивой женщиной в любой компании; в студии Литтлфилд она держалась скованно и неуверенно.

Селия тоже смутилась, увидев, как танцует Зельда, и, заметив это смущение, Скотт не выдержал. Он выбежал из студии искать ближайший бар – когда они встретились и пошли на вокзал, он еле переставлял ноги, спотыкался и не мог связать двух слов. Однако к удивлению Селии Зельда, казалось, не обращала внимания на его состояние; она думала только о прошедшем балетном классе. С каждым днем все больше казалось, что их брак выживал лишь за счет того, что они дистанцировались друг от друга и разделяли свою жизнь на маленькие отсеки – один для работы, другой для алкоголизма, третий для материнства, четвертый для мечты, которая у каждого была своей.

Зельда пыталась жить в балетном отсеке, но за его пределами ее неизменно поджидали усугубляющиеся супружеские обиды. Флирт Скотта и Лоис по-прежнему не давал ей покоя. Позже Скотт признавался, что таким образом мстил ей за роман с Эдуаром. В мае он пригласил Лоис погостить в Эллерсли; Фицджеральды устраивали вечеринку на выходные. Зельда умудрилась сохранить видимость вежливости, но это удалось ей только за счет огромного количества выпитого. В те выходные напились все и в какой-то момент собрались у радиоприемника послушать новости об успешном одиночном перелете Чарльза Линдберга из