Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

пустословом». В подобном настроении вилла «Америка» с ее мраморным великолепием казалась ему проявлением невыносимого превосходства Мерфи. Как-то вечером, перепив джина, Скотт с шутовской миной принялся швырять драгоценные бокалы Джеральда из венецианского стекла с террасы на скалы; после этой выходки даже толерантные Мерфи на время перестали его приглашать.

Зельда тоже была на пределе. Иногда ее неугомонность напоминала болезнь; она будто ждала, что случится что-то важное или ей предстоит совершить нечто значительное. В письме Скотту Сара позднее припоминала едва сдерживаемую ярость, что тогда тлела во взгляде Зельды, «черном и непроницаемом, но всегда полном раздражения на что-то, наверно, на мир; сама она к этому миру не принадлежала, совсем не принадлежала… Она жила своей внутренней жизнью и чувствами, которых не видел никто, даже ты, и, верно, у нее проскальзывали ужасные, опасные скрытые мысли, а в душе таился сдерживаемый бунт. Иногда это проявлялось в ее глазах, но лишь те, кто ее любил, это замечали». Как всегда, Зельда веселилась на вечеринках, но в ее веселости чувствовался надрыв. Однажды в танце она сняла трусы и бросила их в театрального критика Александра Вулкотта, приехавшего к Мерфи из Нью-Йорка. Все рассмеялись, но обстановка была нервная; выходками Зельды уже не забавлялись, а, скорее, смотрели на нее с тревогой, ожидая, что еще ей придет в голову.

Со Скоттом они все чаще воевали и все реже ощущали прежнюю близость. На пляже была скала, с которой все ныряли в море, и однажды Зельда на спор вынуждала его нырять со все более высоких уступов, пока наконец они не поднялись на самый верх примерно в тридцати футах над морем. Зельда смело прыгнула и тонким лезвием вонзилась в воду. Но Скотт остался стоять наверху; он дрожал и весь позеленел, а наблюдавшие за ним пришли в ужас оттого, что она вынудила его так рисковать. Сара укоряла ее, но Зельда казалась лениво-безразличной. «Но, Сэйра (сохранено оригинальное написание), ты разве не знала, мы не верим в инстинкт самосохранения», – протянула она, будто их смерть не несла для нее никакого эмоционального значения и была лишь разложением ткани и плоти.

Наедине между супругами тоже разыгрывались битвы. Зельда несколько раз кидала вещи в чемодан и грозилась уехать, но всякий раз чемодан приходилось распаковывать. Она была не готова уйти от Скотта, к тому же ей было некуда идти, и она не имела понятия, что будет делать без него. Позже, в том же году, американский репортер расспрашивал Зельду о ее взглядах на современных женщин, и она повторила старую флэпперскую присказку: «Мне нравится поколение джаза, и я надеюсь, что поколение моей дочери также будет уметь развлекаться. По-моему, счастливы те женщины, кто умеет веселиться… а не те, кто выбирает карьеру с ее тяжким трудом, интеллектуальным пессимизмом и одиночеством. Не хочу, чтобы [Скотти] была гениальной. Хочу, чтобы она стала флэппером, потому что флэпперы дерзки, веселы и красивы».

Но самой Зельде исполнилось уже двадцать шесть лет, и она больше не чувствовала себя дерзкой, веселой и красивой, как шесть лет назад, когда приехала завоевывать Манхэттен. В конце 1926 года они со Скоттом вернулись в Америку, и она столкнулась с новым поколением женщин, чья независимость посеяла в ней сомнения в своей нужности. Скотту предложили контракт на комедийный сценарий для фильма с Констанс Толмадж в главной роли, и он охотно согласился, хотя не раз заявлял, что презирает Голливуд. Фицджеральды нуждались в деньгах, а Скотту надо было отвлечься от сложностей с написанием нового романа. Зельду же манил блеск мира кино, хотя она и не хотела оставлять дочку с родителями Скотта.

Их поселили в шикарном районе вилл, окруженных бассейнами и безупречно подстриженными лужайками. Поначалу Зельду очаровала расслабленная голливудская жизнь, солнце и дома с розовыми оштукатуренными стенами. Здесь никто не говорил на чужом языке, не пахло сточной канавой. В длинных письмах Скотти она рассказывала, каких знаменитостей они встретили. Она познакомилась с Дианой Купер, которая тогда играла в «Чуде» и дружила с Сарой Мерфи. Но вот Скотт засел за сценарий, и у Зельды появилось слишком много свободного времени; тут она поняла, что в Голливуде полно состоявшихся и амбициозных молодых женщин, и ей стало стыдно, что сама она бездельничает и сидит на шее у мужа.

Эти женщины принадлежали к новой породе флэпперов и считали своим идеалом актрис Луизу Брукс и Клару Боу. И как бы Зельде ни хотелось критиковать их одинаковую алую помаду и глянцевые короткие стрижки, фальшивый кураж и дерзкие взгляды, от ее внимания не укрылось, что многие из них самостоятельно распоряжались своей судьбой. «Здесь все такие умные, – меланхолично писала она Скотти. – А я умею только петь, танцевать и веселиться и чувствую себя очень глупой».

Из общего ряда выделялась одна юная старлетка, семнадцатилетняя Лоис Моран, казавшаяся самой невинностью; когда Скотт ей увлекся, Зельда вдруг ощутила угрозу, что было ей несвойственно. Скотт и раньше флиртовал с другими женщинами, а в Сару даже был почти влюблен. Но Лоис была так юна, и, глядя, как светились ее глаза, когда он говорил с ней о литературе и жизни, Зельда пугалась: ведь точно так же когда-то светились ее собственные. Хотя мать никогда не оставляла Лоис без присмотра, Зельда решила нанести предупредительный удар. Она стала высмеивать провинциальную наивность Лоис, пытаясь развеять чары слепого обожания, которые та наложила на Скотта. Но реакция Скотта на ее нападки оказалась жестокой и презрительной, как никогда раньше: пусть Лоис юна, отвечал он, но она уже завоевала себе место под солнцем талантом и упорным трудом. Зельда же не добилась ничего.

Зельда сама не раз обвиняла себя в том же, но, когда открылась вся глубина презрения, которое к ней испытывал Скотт, ей стало не по себе. Недавно она снова начала придумывать и шить себе одежду. После этого разговора в приступе обиды и ненависти к себе она сложила все свои платья в ванну и подожгла. Этот эпизод мог бы спровоцировать очередной кризис в их отношениях, и Скотт действительно накричал на Зельду, обвинив ее в детской истерике, но она неожиданно почувствовала облегчение и воодушевление. Вскоре после этого они уехали из Голливуда. Скотт ошибся, решив, что быть сценаристом легко; написанный им сценарий не приняли в работу. Фицджеральды решили не возвращаться во Францию, а в который раз попробовать начать сначала, обосновавшись в американском пригороде.

Подходящий дом нашелся в Уилмингтоне, штат Делавэр. Эллерсли-хаус, старинный особняк в колониальном стиле с квадратными комнатами и высокими потолками, стоял в