Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

и продуктивно работать, соблюдая распорядок; писал редактору Максу Перкинсу, что намерен вернуть чистоту художественного восприятия. Он чувствовал, что пишет хорошо, что ему в равной степени удаются символизм и описания, романтика и ирония. Однако в компании этого чистого художественного восприятия Зельда вскоре заскучала. «И чем мы себя займем?» – жаловалась она. В жаркой дымке сменяли друг друга одинаковые дни. За виллой следили слуги, за Скотти следила няня, и хотя Зельда пыталась найти себе занятие и совершенствовала французский, читая роман Раймона Радиге, вскоре скука стала невыносимой.

Ей также не нравилось, что ей не перед кем было покрасоваться, и она лишь отчасти в шутку написала Эдмунду Уилсону, что «для полной идиллии надо, чтобы кто-нибудь разнес слух о нашем идиллическом существовании по всему Нью-Йорку». Хотя Мерфи недавно тоже приехали на Ривьеру, они поселились в Антибе, а до него было далеко. В итоге Зельда подружилась с французскими авиаторами с ближайшей авиабазы в Фрежюсе, отчаянно соскучившись не только по человеческому общению, но и по восхищенным мужским взглядам.

Они со Скоттом встречали авиаторов почти каждый день и стали угощать их ужином в местном ресторане, потом вместе выпивали в пляжных барах и играли в казино. Скотту нравилось общение, а Зельде казалось, будто для нее вновь настали прежние деньки и она вернулась в Монтгомери, где вокруг были статные ребята в форме, которые соревновались за ее внимание.

Ее любимчиком стал Эдуар Жозан. Скотт редко танцевал, а Эдуар вел ее в танце с легкой грацией атлета, днем катал на автомобиле по горному серпантину или загорал вместе с ней на пляже, рассказывая местные сплетни с прелестным французским акцентом. В отличие от Скотта с его жесткими сроками и вечными денежными заботами, в обществе Эдуара Зельда ощущала восхитительную беззаботность. Стояла жара, они подолгу бывали вместе, сблизились, и Зельда поняла, что находит его очень привлекательным.

Много лет спустя она использовала воспоминания об Эдуаре в своем романе и писала о нем с чувственной ностальгией бывшей любовницы: его темно-оливковая кожа «пахла солнцем и морем… острые косточки впивались в ее тело». Вполне возможно, что и в жизни их дружба переросла в интимную связь. Даже Скотт что-то заподозрил, когда Эдуар, желая поразить Зельду, стал выделывать воздушные трюки над виллой. Эдуар не догадывался, что тем самым всколыхнул воспоминания о прежних соперниках Скотта, которые ухлестывали за Зельдой в Монтгомери, но ревность спровоцировала самую безобразную ссору между Фицджеральдами с начала их брака. Шестнадцатого июля Скотт мрачно написал в дневнике: «Большой кризис», и с этого дня Зельда с Эдуаром больше не встречались.

Сам Эдуар всегда утверждал, что их с Зельдой дружба была невинной, но он мог защищать свою или ее репутацию. Зельда в открытую говорила, что у них была «любовь», и называла их связь одним из самых глубоких эмоциональных переживаний в своей жизни. По словам Скотта, она даже просила у него развода, а он исполнился такой убийственной ярости, что запер ее в комнате на вилле «Мари» и дразнил, что Эдуар должен прийти за ней и освободить, поступив как мужчина.

Но что бы на самом деле ни происходило между Зельдой и Эдуаром, правда заключалась в том, что Скотт и Зельда уже не могли жить без постоянных скандалов, становившихся для них возможностью выпустить пар. В августе Скотт писал: «Мы с Зельдой снова близки». Но по сравнению с предыдущими ссорами, этот кризис не прошел бесследно. В этот раз предательство Зельды было серьезнее ее обычного беспечного флирта, а слова Скотта ранили глубже, чем его прежние обвинения. Позже он признался, что рано радовался: «Я знал: что-то случилось, и это уже не исправить».

Внешне Зельда оставалась спокойной до конца лета, но проявляла странные и тревожные особенности поведения. Гилберт и Аманда Селдс приехали погостить на несколько дней и заметили, что, пока они ехали на пляж, Зельда всякий раз просила у Скотта сигарету перед крутым поворотом, будто нарочно хотела отвлечь его в опасный момент и накликать беду.

Когда Фицджеральды встретились с Сарой и Джеральдом Мерфи, те заметили, что глаза Зельды были «пугающе» спокойными. Спокойствие оказалось мнимым: в начале сентября среди ночи их разбудил Скотт, «весь позеленевший, дрожащий, со свечой в руке», и сообщил, что Зельда, кажется, приняла большую дозу снотворного. Они обнаружили Зельду живой, но в странном измененном состоянии сознания; Сара влила ей в глотку оливковое масло, пытаясь вызвать рвоту, а Зельда бессвязно бормотала: «Не заставляй меня пить масло, прошу. Есть выпить много масла, евреем станешь».

Возможно, Мерфи ошиблись с хронологией на год: есть свидетельства, что этот случай произошел годом позже, в 1925-м. Также крайне маловероятно, что Зельда приняла смертельную дозу: она и раньше пугала Скотта и саму себя мелодраматическими выходками. Одно ясно точно: Зельда и Скотт ехали в Европу с радостной уверенностью, что их ждет счастливое будущее, но тем летом от их надежд не осталось и следа.

К октябрю солнце перестало греть, и Фицджеральды приготовились к поездке в Рим. Курс лиры был еще выгоднее курса франка. Хотя Фицджеральды исходили из самых благих намерений и старались экономить, лето обошлось им в ошеломляющую сумму: слуги намухлевали с бухгалтерией, воспользовавшись тем, что хозяева плохо говорили по-французски; выпивка в пляжных барах стоила так дешево, что Скотт предался бездумному расточительству и по настроению заказывал выпивку всем желающим. Он сам поражался своей упорной неспособности держаться в рамках бюджета, и через несколько месяцев признался Максу Перкинсу, что это вызывало у него страшную панику: «Мне никак не удается не жить на широкую ногу, и финансовая нестабильность кажется невыносимой». Скотт поклялся, что, если «Гэтсби» не будет продаваться, он бросит серьезную литературу и уедет в Голливуд писать сценарии.

В Риме они снова порадовались смене обстановки; их все еще не оставляла надежда на новое начало. Первые несколько дней Зельда провела как всякая счастливая туристка: бродила по городу в одиночестве, «заблудившись в веках и в римских сумерках», и получала от прогулок романтическое удовольствие. Но впереди ее ждала необычайно тяжелая зима. Ее начали мучить частые инфекции органов малого таза; она твердила врачам, что ей надоели «попытки завести детей», что, вероятно, означает, что у нее был выкидыш и она переживала, что не сможет выносить очередного ребенка. Еще до приезда в Европу они со Скоттом обсуждали, не подарить ли Скотти братика или сестричку. Хотя раннее материнство вымотало Зельду и привело к послеродовой депрессии, Скотти выросла очаровательной малышкой, и те два-три часа в день, что Зельда с ней проводила,