Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

class="a">[1410]. Сталин отредактировал текст извещения, который был опубликован в центральных газетах за подписью всех членов Политбюро. «Ты был близок всем нам, т. Киров, как верный друг, любимый товарищ, надежный соратник, — утверждалось в извещении, причем по указанию Сталина в нем использовалось обращение к Кирову как к близкому другу, на „ты“. — Ты был всегда с нами в годы тяжких боев за торжество социализма в нашей стране, ты был с нами всегда в годы колебаний и трудностей внутри нашей партии, ты пережил с нами все трудности последних лет… Прощай, наш дорогой друг и товарищ Сергей!»[1411]

После этого Сталин 20 минут, до 8.30 вечера, провел наедине с Ягодой. В какой-то момент диктатор набросал проект короткого и невнятного закона об ускоренном рассмотрении дел в случае террористических актов и немедленном исполнении смертных приговоров по этим делам без права апелляции — он был подписан Енукидзе как секретарем ЦИКа (а впоследствии и Калининым как председателем этого органа)[1412]. Ленинградские партийные функционеры, собравшиеся в шесть вечера на совещание в Смольном, составили свое собственное извещение, учредили собственную похоронную комиссию и приказали низовым партийным комитетам тем же вечером провести митинги на предприятиях[1413].

Советское радио объявило об убийстве Кирова в 11.30 вечера; рабочие были оповещены через репродукторы на предприятиях. Редакторов газет по всей стране обзванивали по телефону. Между тем в 10.30 вечера была получена очередная шифрованная телеграмма от Медведя с кратким изложением допроса Драуле, содержавшим только основные факты о ней, как будто бы интерес представляла только ее роль как жены Николаева. Сообщалось, что она подчеркивала, как сильно он был обижен. («С момента его исключения из партии он впал в мрачное настроение, постоянно ожидая восстановления своего статуса и снятия выговора и не желая нигде работать».) В третьей телеграмме от Медведя, принятой в 0.40, указывалось, что НКВД приступил к изучению материалов, изъятых в ходе обысков, цитировалось «политическое завещание» Николаева — его письмо в Политбюро о его попытках убить Кирова и сообщалось, что в записной книжке Николаева содержатся адреса консульств Германии (ул. Герцена, 43, телефон 1–69–82) и Латвии (телефон 5–50–63)[1414]. Ягода уже ехал на поезде со Сталиным.

Каганович вызвал Хрущева и велел ему возглавить делегацию от Москвы, состоявшую примерно из 60 партийных функционеров и рабочих. Хрущев (г. р. 1894), внук крепостного и сын шахтера, четыре года ходил в деревенскую школу и стал квалифицированным слесарем в донбасском городе Юзовке (в 1924 году переименованном в Сталино), где он делал карьеру в партийном аппарате, одновременно мечтая продолжить учебу, и привлек к себе внимание Кагановича (в то время партийного босса на Украине), который перевел его с повышением в украинскую столицу. Как впоследствии вспоминал Хрущев, в 1925 году на XIV съезде партии в Москве он впервые встретился со Сталиным и был удивлен, увидев, что генеральному секретарю присущи скромность, пролетарская простота и даже грубоватость: все это служило вдохновляющей ролевой моделью для таких коммунистов-пролетариев, как амбициозный Хрущев. «Он мечтал стать директором завода, — вспоминала о Хрущеве одна современница. — „Я поеду в Москву, попробую поступить в Промышленную академию, и, если это удастся, из меня получится хороший директор“». Благодаря Кагановичу Хрущев сумел поступить в академию, несмотря на неважные оценки. Всего за полтора года Хрущев перебрался из Донбасса сначала в Харьков, потом в Киев, а затем и в Москву. И сейчас он был главным в поезде, который вслед за поездом Сталина ехал в Ленинград. Каганович по приказу Сталина остался в Москве. Хрущев вспоминал слезы в глазах Кагановича[1415]. Кроме того, Сталин не пустил в поезд и Орджоникидзе (под предлогом того, что у него больное сердце).

2 декабря около 10 утра Сталин и его свита — Молотов, Ворошилов, Жданов, Ежов, Александр Косарев, большая группа оперативников НКВД и не менее 200 человек вооруженной охраны (полк им. Дзержинского) — прибыли на Московский вокзал в Ленинграде. Делегация в окружении внушительной охраны проследовала в морг больницы им. Свердлова, а затем в Смольный, где расположилась в кабинете Кирова. «Вижу, идет группа лиц, — вспоминал один комсомольский функционер. — Смотрю, в середине — Сталин. Впереди Сталина шел Генрих Ягода с поднятым в руке наганом и командовал: „Всем лицом к стенке! Руки по швам!“»[1416]

Агранов приказал Фомину сопровождать его в ленинградское управление НКВД, где он занял кабинет Медведя и потребовал все материалы по делу[1417]. Наоборот, потрясенный Борисов, начальник охраны Кирова — его допрашивали предыдущей ночью, но он был почти не в силах говорить (у него в кобуре был обнаружен незаряженный табельный револьвер), — был вызван в Смольный[1418]. Около 10.50 утра, когда его везли туда, он ударился головой о стену здания и умер почти мгновенно. Ни водитель, ни три сопровождавших его оперативника НКВД не пострадали. Для перевозки Борисова в Смольный был выделен полуторатонный грузовик «форд», и Борисова посадили в его кузов. Очевидно, все другие машины из гаража НКВД достались прибывшей из Москвы делегации. Было известно, что дефектная рессора в передней подвеске грузовика была заменена на самодельную, хотя считалось, что с ней безопасно ехать на небольшой скорости. Видимо, водитель спешил — вызов в Смольный был срочным, — и, когда он пересекал трамвайные рельсы, грузовик резко свернул вправо. Водитель, стараясь удержать курс, вывернул руль влево, и у грузовика лопнула шина. Грузовик выскочил на тротуар и ударился о здание как раз той стороной, где сидел Борисов. Пола его пальто зацепилась за металлическую вилку, к которой крепилась водосточная труба[1419]. Вполне возможно, что при резком повороте машины он разбил голову о стену. Также возможно, хотя и менее вероятно, что сотрудники ленинградского НКВД убили Борисова, чтобы скрыть доказательства своей некомпетентности, — именно это подозревал Сталин[1420].

К Сталину привели Николаева[1421]. Диктатор и ранее не желал признавать, что кто-либо способен действовать в одиночку[1422]. Но ему было особенно трудно поверить, что жалкий Николаев был способен осуществить столь эпохальное злодеяние сам по себе. Он был человеком небольшого роста (1 м 53 см), с «обезьяноподобными руками» до колен и очень короткими ногами и, несмотря на свою молодость (ему было всего 30 лет), уже был физической и эмоциональной развалиной. Кроме того, он страшно страдал от недосыпания. «Обыкновенный человек. Служащий. Невысокий. Тощенький… — вспоминал Молотов. — Я думаю, он чем-то был, видимо, обозлен, исключен из партии, обиженный такой»[1423]. Что Сталину удалось вытянуть из обозленного, маловменяемого Николаева, страдающего манией величия, не известно. (Как шептались в