Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Николаева выгнали из партии и уволили, отобрав у него продовольственные карточки. После подачи апелляции исключение из партии в мае 1934 года заменили строгим выговором, который все равно являлся черной меткой в его жизни. Безработный, обиженный на неуважение, якобы проявленное к нему соратниками по партии, вынужденный жить на заработки жены, он исступленно рассылал заявления, требуя, чтобы с него сняли выговор и дали ему работу в партийном аппарате — занятие, которое он считал приличествующим для пролетария-коммуниста. В июле 1934 года он написал Кирову, а 25 августа — Сталину, но его письма, как было заведено, переслали в ленинградскую партийную организацию, которую он считал источником всех своих бед[1374]. 9 октября, когда перед семьей Николаева встала перспектива выселения из кооперативной квартиры, он в отчаянии написал в Политбюро: «Я прошу предоставить мне в первую очередь и в самом ближайшем времени санаторно-курортное лечение, но если нет этой возможности, то я должен бросить веру и надежду на спасение». Но это письмо тоже было переадресовано в ленинградскую парторганизацию[1375]. Николаев начал выслеживать Кирова. 15 октября, идя следом за ним, он проделал весь долгий путь от дворца Урицкого (Таврического) до Троицкого моста и элитного дома на улице Красных Зорь, 26–28, где находилась квартира Кирова. (До революции там жил Чехов.) Охрана задержала Николаева и доставила его в НКВД (как он выразился, в «Дом слез»).

В рваном портфеле у Николаева были найдены газеты и книги. При нем имелись партийный билет и старый пропуск, оставшийся с тех дней, когда он работал в обкоме партии. «Он был членом партии, прежде работал в Смольном и (всего лишь) пытался обратиться к Кирову с просьбой помочь ему получить работу», — решил ответственный оперработник Александр Губин, после устного доклада подчиненного приказавший отпустить Николаева[1376]. Как и у многих ветеранов Гражданской войны, у Николаева имелся револьвер «наган» модели 1895 года, производства 1912 года, который он завел в 1918 году и перерегистрировал в 1924 и 1930 годах (в обоих случаях срок предыдущей регистрации уже истек). Но был ли при нем револьвер в тот день, не ясно[1377]. 19 октября 1934 года Николаев приходил в Смольный, но ему снова не удалось попасть на прием к Кирову. Его все сильнее выводило из себя несоответствие между пролетарским государством и положением пролетариата, о котором он судил по своей собственной жизни.

Николаев вел дневник о себе и Мильде, преданных коммунистах, живущих во всемирно-историческую эпоху, первоначально намереваясь использовать его для воспитания своих детей, но впоследствии превратив его в место для раздумий о своей судьбе. Текст дневника изобилует ошибками, но Николаев читал Алексея Толстого и Горького и воображал, что способен написать мастерское литературное произведение[1378]. В дневнике он называл Мильду «моим единственным настоящим товарищем», но начал упрекать и ее; так, 26 октября он записывал: «М., ты могла бы предупредить многое, но не захотела», — судя по всему, разочарованный тем, что она не использовала свои связи, чтобы добыть для него должность. «Писал всем, не забыв никого, писал Кирову, Сталину, в Политбюро, в комиссию партийного контроля, но никто не отзывается», — записывал он, изображая себя одним из тех немногих отважных людей, которые готовы принести себя в жертву «ради (всего) человечества»[1379].

Три дня спустя в дневнике появилась запись о том, что «настало время действовать», а также упоминание о народовольце Андрее Желябове, казненном за организацию убийства Александра II (Ленин сравнивал его с Робеспьером). «Как солдат революции, мне никакая смерть не страшна. Я на все теперь готов, и предупредить этого никто не в силах». Судя по всему, Николаев делал записи в дневнике, чтобы укрепить свою решимость, и замышлял обратиться поверх голов партийных чиновников к трудящимся массам, преподать партии урок[1380].

Николаев составил схемы маршрутов Кирова, некоторых возможных углов стрельбы и методов убийства: «после же 1-го в.[ыстрела] сделать набег на м.[ашину] а) разб.[ить] стекло и пал.[ить] б) отк.[рыть] дверцу». В то же время он продолжал писать слезные письма с просьбами о помощи, подчеркивая горестное положение рабочих, вынужденных простаивать в очередях, по сравнению с привольной жизнью спекулянтов. 5 ноября 1934 года он увидел проезжающий мимо автомобиль Кирова, но не стал стрелять через стекло[1381]. 14 ноября Николаев снова отправился на Московский вокзал в Ленинграде в поисках Кирова, прибывавшего ночным поездом; на этот раз Киров появился перед ним на перроне, но Николаеву не удалось приблизиться к нему. 21 ноября он написал очередное прощальное послание Мильде («Мои дни сочтены, никто не идет нам на помощь… Прости меня за все»)[1382]. После того как Киров отправился на пленум в Москву, Николаев опять стал следить за вокзалом, но 29 ноября, когда Киров вернулся, он снова не сумел подойти близко. Однако в тот же день в «Ленинградской правде» Николаев прочел, что в 6 вечера 1 декабря Киров выступит в старом Таврическом дворце перед ленинградским партийным активом с докладом о московском пленуме.

Историческая возможность

Утром в день выступления Кирова Николаев дважды звонил Мильде на работу, чтобы она достала ему билет. К часу дня он узнал, что она не хочет или не может этого сделать. Около полвторого дня он отправился в райком. Там один функционер пообещал ему достать билет к концу дня. Чтобы подстраховаться, Николаев поехал в Смольный, чтобы попросить о том же кого-нибудь из своих бывших сослуживцев. Смольный представлял собой целый комплекс зданий, где работало 1829 человек, к которым прибавлялись постоянно приходившие и уходившие тысячи посетителей. В Смольном помимо областного и городского партийных комитетов располагалось более 15 организаций, включая службу, занимавшуюся лишенными избирательных прав, и рабоче-крестьянскую инспекцию (на втором этаже), в которой прежде работал Николаев. Во внутреннем дворе находился вход в жилой корпус, где проживало 160 семей, и там же было отведено место для свинарника при кафетерии. Дверь в северное крыло здания, где на третьем этаже размещались кабинеты начальства, открывалась специальным ключом, но его выдавали всем подряд: на первом этаже в том же подъезде находилась парикмахерская[1383]. Для того чтобы попасть на третий этаж, было достаточно предъявить партийный билет (беспартийным требовался особый пропуск). Николаев, пройдя туда по своему партбилету, целый час ходил из кабинета в кабинет. Никто из его знакомых не пожелал достать ему билет, но один из них пообещал билет к концу дня. Николаев ушел