Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

бы подойти Россия и Англия». Сталин подчеркнул эти слова. «Но СССР как возможный союзник совершенно исключается из-за агрессивной позиции по отношению к Японии и ее интересам». В то же время Хирота полагал, что по вопросу о продаже оружия и торговли удастся достичь договоренности с Англией, при условии, что будут признаны японские интересы в Китае. Также в потенциальном списке союзников у Хироты находились США, и он завершил эту «необычную» беседу, как назвал ее Грю, желанием иметь с США дружественные отношения. Сталин написал на документе: «Стало быть, Хироте трудновато стало. Интересно»[1362].

27 ноября Сталин снова принял монголов, вслед за которыми к нему на этот раз пришел и Киров, хотя он даже не входил в комиссию Политбюро по Монголии. Сталин начал с сообщения о том, что он прощает весь монгольский долг по состоянию на 1 января 1934 года — 30 милионов тугриков, почти 10 миллионов золотых рублей (по официальному обменному курсу), — и половину долга, накопившегося за текущий год: еще 33 миллиона тугриков, а начало выплаты второй половины откладывалось до 1941 года. «Если у вас не будет хорошей армии, империалисты — Япония — проглотят вас», — сказал Сталин, напомнив, что численность монгольской армии составляет всего 10 тысяч человек. По его словам, монгольский военный бюджет составлял 14 миллионов тугриков, но он обещал давать по 6 миллионов в год в течение пяти лет, пока будет наращиваться численность армии, и посоветовал монголам выплачивать свою часть расходов посредством государственной монополии на табак, соль и спички помимо алкоголя. Также он сообщил монголам, что они должны будут подписать двусторонние пакты о ненападении и взаимной помощи, но при этом второй пакт пока не будет предан огласке, что послужит сигналом для Японии, но не слишком провокационным[1363]. Пакт, сохраняемый в тайне, позволит Красной армии оборонять СССР, заняв передовые позиции на монгольской территории. «Между советской помощью в военное время и в мирное время должна быть разница», — настаивал Дэмид, выпускник престижной Тверской кавалерийской школы для командиров Красной армии[1364]. Но сопротивление оказалось тщетным[1365]. Вскоре в Монголию вновь вошли части Красной армии численностью около 2 тысяч человек.

Киров опять вернулся в Москву из-за пленума ЦК, третьего и последнего в этом году: он проходил с 25 по 28 ноября 1934 года. На нем рассматривался вопрос об отмене хлебного нормирования, распространявшегося примерно на 50 миллионов человек и сопряженного с крупными субсидиями и административными расходами в условиях сложной финансовой ситуации. Ржаной хлеб, который продавался в государственных магазинах по карточкам по цене 50 копеек за килограмм (и по цене 1 рубль 50 копеек в коммерческих магазинах), отныне стоил 1 рубль, что означало серьезный рост расходов для рабочих[1366]. «В чем состоит идея политики отмены карточной системы? — указывал Сталин на пленуме. — Денежная экономика — один из немногих буржуазных экономических механизмов, которые мы, социалисты, должны использовать в полной мере… Он очень гибок и он нам нужен»[1367]. Киров, как обычно, в основном отмалчивался. После заседания Сталин вместе с немногими избранными, включая Кирова, отправился в кремлевский кинозал, где Шумяцкий показал им «Чапаева», которого Сталин, по его словам, смотрел в одиннадцатый раз. Между тем Орджоникидзе страдал от учащенного сердцебиения и болей в желудке. Он был единственным членом ближайшего окружения Сталина, той осенью не мобилизованным на хлебозаготовки, и получил удлиненный отпуск. По требованию Сталина он не возвращался в столицу до 29 ноября. К моменту возвращения Орджоникидзе его друг Киров уже уехал[1368]. Сталин провожал Кирова на вокзале[1369].

Террорист

Леонид Николаев (г. р. 1904) был неудачником. Он родился в будущем Ленинграде в семье алкоголика (который умер, когда мальчику было три или четыре года), в детстве болел рахитом и вырос с кривыми ногами. Примерно в 12-летнем возрасте он бросил школу, потому что его мать, по ночам убиравшаяся в трамвайном депо, отдала его в ученики часовщику. Однако в 1917 году жизнь Николаева круто изменилась: в 1919–1920 годах, еще совсем подростком, он был главой сельсовета, а в 1924 году во время «ленинского набора» в партию, объявленного в связи со смертью вождя, стал кандидатом и через месяц членом партии, после чего был назначен комсомольским функционером от ленинградской партийной машины Зиновьева[1370]. Николаева отправили в близлежащий город Лугу, где он познакомился с латышкой Мильдой Драуле (г. р. 1901), маленькой круглолицей шатенкой, выпускницей гимназии, работавшей счетоводом в уездном партийном аппарате и тоже ревностной большевичкой, и в 1925 году женился на ней. Мильда и Леонид поселились в Ленинграде вместе с его матерью, бабушкой, незамужней сестрой, замужней сестрой и зятем, и в 1927 году у четы родился первенец, получивший имя Карл Маркс (сокращенно — Маркс). Мильда на какое-то время бросила работу. Первая пятилетка открыла новые горизонты для таких выходцев из рабочего класса, как Николаев, но дела у него шли скверно. Он обладал сварливым характером. В 1929 году его уволили с работы (он был служащим на заводе «Красный арсенал»), потом еще с одного завода, а весной 1930 года партия мобилизовала его в Восточную Сибирь для участия в посевной и уборочной кампаниях.

Мильда устроилась счетоводом в ленинградский областной партийный аппарат, во главе которого теперь стоял Киров, и вскоре была повышена в должности, получив назначение в отдел кадров для легкой промышленности. Николаев вернулся из Сибири в 1931 году, а в апреле получил место инспектора в областном партийном аппарате. В ноябре 1931 года у пары родился второй сын — Леонид. Им удалось получить трехкомнатную квартиру в кооперативном доме. Вместе с ними жили престарелые, немощные родители Мильды[1371]. Однако Николаева между тем перевели в общество «Долой неграмотность», которое стало его тринадцатым местом работы (согласно записи в его трудовой книжке)[1372]. По знакомству он получил должность в рабоче-крестьянской инспекции, но был уволен в октябре 1932 года. Драуле лишилась своей областной партийной синекуры, так как в августе 1933 года ее перевели в ленинградское управление наркомата тяжелой промышленности — сначала временно, а с января 1934 года она работала там на постоянной основе и получала премии. Николаев зарегистрировался в областной партийной организации как разъездной лектор Института истории партии, однако 31 марта 1934 года его вызвали на партийную комиссию за уклонение от «мобилизации» на транспорт (то есть за отказ читать лекции железнодорожным рабочим). Комиссия отметила, что Николаев «груб, крайне невыдержан, истеричен». После его выступления один из