Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

самом деле писатели тратили немало сил на разговоры о том, насколько влиятелен тот или иной член правления союза, кто идет вверх, кто вниз и что это будет означать для их карьер и литературного процесса. Многие видели в Горьком гаранта литературных ценностей, способного обеспечить равновесие между различными личными амбициями и тенденциями.

* * *

Царская цензура наложила запрет на часть произведений виртуозного сатирика Михаила Салтыкова-Щедрина, и в начале 1930-х годов ленинградские писатели издали книгу «Неизданный Щедрин», которую приобрел Сталин, старательно выделивший в ней красным и синим карандашом много ярких фрагментов о бюрократах, подлецах и дебошах — свидетельство того, что он неоднократно перечитывал эти места. «Пишите, мерзавцы, доносы, — подчеркнуто его карандашом. — Горе тому граду, в котором начальник без расчету резолюциями сыплет, но еще того больше горе, когда начальник совсем никакой резолюции наложить не может»[1306]. Сталин сделал жест, рассчитанный на то, чтобы заручиться расположением со стороны интеллигенции, выдав государственную субсидию сыну Салтыкова-Щедрина, и ОГПУ составило доклад о том, что говорили по этому поводу ленинградские писатели. По словам осведомителя, критик В. Медведев говорил, что хотя дела Сталина в первую очередь заставляют видеть в нем «решительнейшего и сурового политика», но они же выдают его сущность «как большого либерала и мецената в самом лучшем смысле этого слова. Каждый день мы слышим то о беседе Сталина с писателями, то о какой-нибудь помощи, оказанной по его указанию кому-либо из массы литераторов. Литература и писатели имеют в лице Сталина большого друга»[1307]. Именно такой образ стремился создать себе диктатор.

Сталин добился поразительных успехов в деле подчинения творческой интеллигенции своей воле. В 1930-е годы роман с ним состоялся у каждого крупного советского деятеля культуры. Они преувеличивали и свое собственное значение, и то внимание, которое он уделял им. Впрочем, самые лучшие были правы: он действительно лично присматривал за ними. Сталин, как правило, не сажал в тюрьму и не казнил тех, кого считал величайшими талантами (Булгаков, Ахматова, Пастернак и даже Андрей Платонов), и соглашался ослабить приговор тем, кого нельзя было оставить без наказания, как произошло в случае сосланного Мандельштама. Многих деятелей культуры ложью и принуждением заставляли участвовать в изображении социалистического рая веселья и изобилия[1308]. Однако внимательное отношение со стороны властей и перспектива получить массовую аудиторию тоже оказались эффективными инструментами вербовки. Такие фигуры, пользующиеся престижем, как Толстой — не коммунисты, не антикоммунисты, а просто циники, — были именно теми, кого имел в виду Сталин, когда заявлял, что искусство в первую очередь следует делить на лояльное и нелояльное, то есть на советское и антисоветское. Проблема, однако, заключалась в качестве произведений. Доменные печи и даже колхозы оказались куда проще, чем романы, стихотворения и пьесы, не говоря уже о симфониях и картинах[1309]. При этом советская публика, которой хотелось верить в светлое будущее, в массе своей одобряла социалистический реализм[1310]. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — гласила первая строка известной песни Павла Германа и Ильи (Юлия) Хайта «Марш авиаторов», популярность которой не пережила 1930-х годов.

5 сентября 1934 года Енукидзе отправил Сталину большой оптимистичный отчет о московских делах, начинавшийся со съезда писателей, который, по предсказанию Енукидзе, «будет иметь гигантские последствия для писателей всех наших республик и не меньшее значение… для иностранных пролетарских и вообще передовых писателей». Он поздравил Сталина с тем, как мудро тот поступил, приказав опубликовать выступления на съезде в печати и дав совет Торошелидзе по поводу его доклада о грузинской литературе, который удостоился особой похвалы Енукидзе, такого же, как Сталин, грузина, писавшего ему по-русски. Енукидзе упомянул о сносе древней Китайгородской стены, находившейся перед Старой площадью, где у Сталина остался кабинет в здании ЦК, и о реставрационных работах в Кремле, где теперь размещался главный кабинет Сталина. Под надзором Енукидзе были заново выкрашены стены Кремля, починены крыши и высажены газоны. Енукидзе с удовольствием писал о строительстве метро, об оживленности московских улиц, открытии театрального сезона и о хорошей погоде, сетуя только на скорый отъезд своего близкого друга Ворошилова на отдых в Сочи. «Дети доехали хорошо, — писал он в заключение, имея в виду Василия и Светлану. — Я их видел три раза. Ходят в школу. Кончу, а то будешь ругать за все эти многословные мелочи. Будь здоров»[1311].

Глава 4. Терроризм

Вчера был в НКВД… Я понял что для того, чтобы доказать свою преданность я должен усиленно работать по части НКВД… Он пообещал если я буду работать хорошо все останется в секрете в противном случае вплоть до выселения из Москвы… Данно 3 основные установки в моей работе… Октябрьские торжества и разговоры. Не подготавливается ли покушение на Сталина… Между прочим на столе у него лежало дело толщиною в 2 пальца все обо мне.

Записки осведомителя, ноябрь 1934 года[1312]

В мировых рынках Сталин по-прежнему разбирался на любительском уровне, но его познания в сфере техники были весьма серьезными. В 1934 году Советский Союз имел 3500 танков (Т-26, БТ и Т-28) и 4000 танкеток (Т-27). Со сборочных линий также в большом количестве сходили истребители советской конструкции и мобильная артиллерия. В армии начало получать широкое распространение даже радио (в 1930 году в полевых частях радиостанций вообще не было). В целом численность вооруженных сил выросла с 586 тысяч в 1927 году почти до миллиона. Командный состав стал более образованным, закончив курсы в многочисленных военных академиях[1313]. С 30 августа по 4 сентября 1934 года Красная армия проводила свои ежегодные осенние маневры на Украине, которые польский консул в Киеве расценивал как «демонстрацию против зарубежных стран, особенно Японии». Впрочем, маневры прошли скверно. Механизация армии влекла за собой недооцененные проблемы в области организации и логистики, осложняя положение советской дипломатии[1314].

Переписка Сталина, находившегося в Гагре и Сочи, с Москвой в сентябре 1934 года в основном была связана с его традиционными требованиями по части хлебозаготовок, а также с иностранными делами[1315]. Летом Чехословакия, Латвия, Эстония и Литва выразили готовность вступить в предложенный Францией и СССР обширный Восточный пакт, однако Эстония и Латвия поставили условием своего членства в пакте вступление в него Германии и Польши. Такую же позицию заняла и Англия, которая также поддержала идею параллельного франко-советского союза на условии участия в нем Германии[1316]. 11 сентября 1934 года Гитлер однозначно отказался от вступления в Восточный пакт. Вскоре